Татьянин дом - Наталья Нестерова

Изводила ли их Любаша в детстве вопросами? Борис не помнил. В памяти остались ее проделки — забавные или опасные для жизни. Засунула руку за батарею — обратно никак, батарею резали. Притащила домой лишайную кошку — вся семья потом лечилась. Решила «создать форму бровей» с помощью бритвы и одну бровь нечаянно сбрила. Хотела угодить братику — постирала его белые джинсы (предмет гордости и заботы) вместе со своим красным линяющим платьем. Даже после жесткого отбеливания в хлорке джинсы годились только мусор выносить.

Когда Любе перевалило за двадцать, а ему соответственно за тридцать лет, расстановка сил — старший братик-опекун и маленькая сестричка — стала меняться. Разница в возрасте у взрослых людей, живущих примерно одними и теми же заботами, не играет большой роли. Но детские фотографии сестры и дочери Борис путал. Домашние любили его пытать: это кто? вот и неправильно! Тоська и Любаша в его сознании походили на сиамских близнецов, один из которых непостижимым образом вырос раньше другого.

* * *

Татьяна сидела в кресле рядом с его кроватью, Борис полулежал на подушках. Привычка вместе проводить вечера появилась у них после визита Крылова, когда Таня заглянула к Борису извиниться за поведение дочери.

— Как ты можешь просить у меня прощения! — нахмурился он. — Во-первых, реакция девушки была самой естественной. А во-вторых, я с головы до ног обязан тебе, и извиняться передо мной просто кощунственно.

— Глупости! Какие глупости ты говоришь! — Таня присела в кресло. — Ничем ты мне не обязан.

— Хорошо, не будем упражняться в благородстве. Таня, господин Крылов — он кто?

— Клиент.

— Чей? Твой? В каком смысле? — посыпались из Бориса вопросы.

Татьяна объяснила, чем зарабатывает на жизнь, откуда взялись деньги на строительство дома и берутся на его поддержание. Рассказала о фирме, в которой работают дети. Деликатно осведомилась о роде его занятий. Борис поведал о римском праве — прародителе современной юриспруденции. Вспомнил несколько занимательных и забавных пассажей из своей вступительной лекции перед первокурсниками. Рассказал, как зубрил латынь, чтобы читать источники в оригинале, и избавлялся от желания к месту и не к месту вставлять в речь крылатые латинские выражения.

В дальнейшем их вечерние беседы скакали с темы на тему: воспоминания детства (дедушки-бабушки, забавные проделки) и проблемы воспитания собственных детей (эх, упустили время, мало пороли), литература (о твоих дамских романах мне есть что сказать) и искусство (Боря, нельзя относиться к прекрасному как к сладкому — ведь не кондитерское производство), дальние страны (поездили, видали их контрасты — между сытостью и обжорством) и ближайшее деревенское окружение (дураки, дороги, пьянство и непаханые поля).

Борис переселился в другую комнату. Он не рискнул пожаловаться Татьяне, что ему до смерти надоела обстановка карамельной бонбоньерки. Но как-то пошутил: «Каждый раз, просыпаясь, я со страхом думаю, не подвергся ли операции по изменению пола». Татьяна предложила переехать в комнату Павлика, обставленную по-спартански рационально. Но она располагается далеко от Тоськиной — в конце коридора. Ничего, дочь уже взрослая, по ночам не заходится в крике, и пеленки ей менять не требуется.

* * *

Уже третий Новый год Татьяна встречала в своем доме. Два предыдущих — в шумных молодежных компаниях, в качестве повара-официантки-горничной-уборщицы-мамы-доброй тети у своих детей и их приятелей. Нынче Павлик и Маришка справедливо рассудили, что ташить в дом ватагу друзей не с руки, и даже не заикались об этом. Маришка торопила с проектом для Крылова, который уже дважды звонил, выражал желание встретиться с Татьяной. Она отмахнулась — не до картиночек сейчас и уж тем более не до встреч с заказчиком. «Я работаю, — соврала она дочери, — все идет своим чередом». У Татьяны не было даже красок и бумаги — их истратил Василий.

Она решила, что елочку (варварство, конечно) срубит на своем участке. Не идти же в лес по непролазному снегу, а Федора Федоровича нет, просить некого.

Борис смотрел в окно: Татьяна на лыжах пробралась в глубь участка. Раскидала снег рядом с небольшой елочкой и принялась ее рубить. Не умеет топором работать — голову себе разобьет или ногу оттяпает.

Он быстро спустился вниз, накинул чье-то пальто, вышел на улицу. Вторых лыж не было. Добрался по сугробам до Тани. Дыхание паровозное, перед глазами марево, сердце в ушах стучит.

— Зачем ты?! Кто тебе позволил?! — в сердцах воскликнула Татьяна.

Ему было не до споров. Забрал топор, собрал последний порох в пороховницах, два раза махнул. Готово. Деревце упало. Борис тоже упал. Сделал вид, что присел отдохнуть — в романтичной позе пьяного, откинувшегося на сугроб.

— Совершенно неуместное геройство! — возмущалась Татьяна. — Я бы сама прекрасно справилась.

— Да, — согласился Борис, — конечно, «есть женщины в русских селеньях…» коня на скаку.., в горящую избу… с ружьем… с топором… совсем нас, понимаешь, задвинули. Сама елку дотащишь? Вот и волоки, подвижница.

Его хватило еще на один подвиг — установить елочку в тяжеленное ведро с мокрым песком. Потом три часа валялся в постели и рассматривал качающийся потолок.

Тося и Димка с энтузиазмом взялись наряжать елку. Татьяне не удалось внести в этот процесс элементы эстетики. С точки зрения детей, игрушек много не бывает, и они желали повесить все имевшиеся в наличии. Зеленые ветки прогнулись и скрылись за перламутровым блеском шаров и мишуры.

Под звон курантов в четыре глотки завопили «Ура!» и сдвинули бокалы с клюквенным компотом. Татьяна вручила всем подарки. Тосе — джемпер с ввязанными кусочками материи, кожи, меха, кружев (готовила для Маришки, для Тоськи пришлось распустить нижние ряды и убрать манжеты). Борис получил лыжную шапочку и шарф со скандинавским орнаментом (вязала Павлику). Димка — почти новую машину на радиоуправлении (нашла в коробке с игрушками сына, батарейки вытащила из настенных часов). Гости рассыпались в благодарностях.

— А сейчас!.. — Тоська вскочила с дивана и потянула Димку, который не хотел расставаться с машинкой. — Сейчас концерт по заявкам, то есть без заявок. Мы быстро.

Дети убежали.

— Вот почему они шушукались, — улыбнулась Татьяна, — и к тебе все время бегали.

— Нашли в библиотеке книжку с частушками. Большая часть — оглушительно вульгарные. Поэтому источник я реквизировал и отобрал несколько, детям позволительных. Хотя надо признать: чем ниже градус скабрезности, тем менее смешна частушка. Сейчас сама услышишь.

Тоська нарядилась парнем — нацепила картуз, полосатые шелковые брюки от пижамы, рубашку на поясе перетянула отцовским ремнем. Димка превратился в девочку — короткая юбочка, платочек на подбородке завязан.

— Выступает, — прогорланила Тоська, — народный хор деревни Смятиново имени тети Тани… фамилию я не знаю. Частушки! Ну, папа! Музыка!