Оператор моего настроения - Лана Муар

— Нам ещё долго?

— Буквально одну секунду, Еля. Осторожнее.

Воровато оглянувшись, Макс опускает сумку с нашими вещами на сложенные горкой лежаки и достает из кармана зажигалку с загадочной улыбкой.

— Макс!?

— Ш-ш-ш! — шикает, прикладывая палец к губам, и чуть не вприпрыжку скачет к небольшому бунгало с крышей из пальмовых листьев и огромными окнами, вокруг которого воткнуты факела, сделанные из кокоса и палки, обвитой веревкой. Зажигает штук семь и начинает орать во все горло дурным голосом:

— Гори свеча моя, как будто в крайний раз. Тебя зажгу рукой нетвердой по началу. Согрей во мне ты то, что скрыто в дымке глаз. Согрей лишь то, чего осталось крайне мало!

— Макс!!! — озираясь по сторонам, тяну его за руку, но он только гогочет, показывает рукой на вспыхнувшие огни на первом этаже дома из белого камня напротив и не унимается:

— Ласкай мне пальцы чуть шуршашее перо. Поставь две кляксы, как обычно, скрыв часть слова…

— Пасьянс раскладывая картами Таро, играть с судьбою я сегодня буду снова.

Выскочившая на крыльцо в наспех накинутом халате женщина дрожащим голосом заканчивает начатое Максом четверостишие, вытирает слезы, текущие по лицу, а я, луплю его за дурость и сама чуть не реву:

— Глупый мальчишка, ты что, не предупредил маму?

— Не-а, — мотает головой и тянет виноватым голосом. — Ма-а-а, ну чё ты плачешь? Мы же приехали в гости, а ты воду льешь.

— А что мне остается делать? Вырастила дурака на свою голову, вот и плачу, — отмахнувшись, мама Макса спустилась со ступеней и спросила, — Тяжело позвонить и предупредить? Мы бы вас встретили хотя бы. А так что? Отец только завтра вернётся, я с самого утра на взводе и в окно смотрю, как дурная…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Чё, я маленький что ли и дорогу домой не найду?

— Идите уже в дом! Взрослым он стал. Своих детей вырастишь, может тогда поймёшь, что для меня ты всегда останешься маленьким, дурилка!

— Скоро пойму, ма.

— Макс! — я запоздало шиплю на него сквозь зубы, только он улыбается в ответ, разводя руками:

— Это же мама, Еля. Как ей не сказать?

— Хотя бы не так!

— А как? Издалека? Типа подготовить? Норм все, — и посмотрев на уже хохочущую мать, спрашивает. — Ма, ведь норм?

— Норм, дурилка, — кивает и плотнее кутается в халат. — Бери свою Елю и идите уже в дом. Хватит морозить мне внучку. Не май месяц.

У родителей Макса небольшой семейный отель "Вилла Левентис", а бунгало, у которого он зажигал факела, — бар для приезжающих туристов. Сейчас не сезон, но через пару недель приедут первые, пара — художник и его жена. Мама Максима показывает мне на картину парусника, висящую на стене у стойки ресепшена, но с большей гордостью смотрит на небольшую рамочку с диском, вокруг которой пестрят фотографиями вырезки из газет и журналов. На всех Макс и фамилия Левентис. Женщина суетливо хлопает себя по лбу, достает из-под стойки старенький “Полароид”, и я не успеваю ничего понять — разворачиваюсь, увлекаемая рукой Максима, моргаю от внезапной вспышки, а потом с удивлением смотрю на небольшой квадратик, который мама Макса прикрепляет рядом с диском и аккуратную подпись под ним:”Elizabeth και Maxim”. На проявляющейся фотографии я улыбаюсь, пришибленная пыльным мешком, а Макс буквально светится от счастья.

— Потом повешу фотографию внучки.

Я хлюпаю носом и все же плачу, спрятав лицо на груди Макса, только он никак не может понять, что меня расстроило, и все обнимает, шепчет что-то ласковое, просит успокоиться. Глупый мальчишка даже не представляет, какой бесценной стала для меня простая фотография, сделанная его мамой. А она улыбается, наблюдая за нами, смахивает слезы и выкладывает на стойку ключ от номера с самым лучшим видом на залив.