Киндер-сюрприз для декана - Джина Шэй

– Но как же так… – новости сегодня упорно не дают мне вернуться в колею, – он же обещал курировать мой проект.

– Ну, тут уж, видимо, новый декан вам поможет, – секретарша пытается меня утешить.

– А кто новый декан? Уже известно?

– Ой, нет, – с сожалением откликается девушка, – ректор тянет резину с этим. Мы все думали, Ирину Максимовну поставят, у неё такая выслуга в университете, но появились еще какие-то варианты.

– А какие? – подозрительно уточняю. Шевелятся в моей груди какие-то нехорошие подозрения неопределенные.

– Точно не известно, – ответ оказывается снова неинформативен, – нечем мне вас порадовать.

Такое ощущение, что «нечем вас порадовать» – это в принципе посыл вселенной для меня лично. Потому что уж больно дохрена валится проблем на мою голову в последнее время. И за что? За то, что я Ройха шокером жахнула? Так так ему и надо, мудаку озабоченному! Не хрен лапы ко мне тянуть!

Проблему увольнения декана стройфакультета я решительно выпинываю из головы. Ну и черт с ними. В конце концов, СПАТУ – не последний вуз в стране, кого попало на должность они не возьмут, значит, до зимнего президентского конкурсе отшлифовать мою работу мы успеем. А все остальное неважно!

На всякий случай, у входа в больницу я останавливаюсь и долго-долго верчу головой во все стороны. В одной руке – телефон, в котором уже набран номер 112, в другой – шокер на изготовке…

Не хочу никаких сюрпризов, да и недаром все-таки в Америке все службы социальной защиты анонимны. Не зря Капустина назвалась моей фамилией и чужим именем.

Честно говоря, в травматологии начинается какой-то цирк. Сначала на меня смотрят слева, потом справа, сравнивая с фоткой в паспорте, потом и вовсе утаскивают (!) мой паспорт (!!) куда-то там, заскакивают в палату…

– Проходите, – гаркает медсестра, через две минуты высовываясь из палаты, – и бахилы не забудьте!

– Дурдом! – шиплю себе под нос и быстро-быстро шагаю по коридору, остановившись в шаге от замершей у дверей бульдогом тетки, и требовательно протягиваю руку вперед: – Паспорт отдайте!

Отдают. Правда, смотрят все равно подозрительно, как Миллер на Штирлица.

– Что за игры ты тут мутишь, Виолетточка? – в повышенном тоне и с обострившимся сарказмом спрашиваю, захлопывая за собой дверь. Сама не догадываюсь, что минутой спустя подавлюсь своим же ядом, потому что увижу расписанное синюшно-черными кляксами лицо Капустиной, которое она поднимет повыше.

Я, конечно, помнила про побои.

Но не думала, что выглядеть это будет как… Как полный пиздец.

Иные сравнения у меня просто не подбираются.

– Господи…

На неё страшно смотреть. Страшно дышать. Страшно приближаться.

Анька опускает голову на подушку и прикрывает глаза. Морщится болезненно, и тонкий блестящий ручеек прочерчивает влажную дорожку по её щеке. У меня в животе ёкает. Жалко её ужасно.

И из всей помощи, все, что могу – подойти все-таки, рядом сесть, осторожно-осторожно, как по хрустальному пройтись ладонью по острому плечу под тонким одеялом.

Она сворачивается вокруг меня как змея вокруг теплого камня. Стискивает мою ладонь обеими своими руками. Мелко дрожит и так же беззвучно плачет.

– Все хорошо. Все будет хорошо.

Почему мы так любим эту сладкую ложь? По статистике мы готовы сказать её своим близким, даже если в лицо нам нацелен пистолет. Соврать напоследок, ради того чтобы хоть чуть-чуть сгладить угол страха…

Впрочем сейчас – пистолета нет.

Только тишина, пустая палата и мокрые Анькины щеки.

– Прости меня, прости, прости, прости, – лепечет это чучело и обнимает меня так крепко, что ей самой должно быть больно так напрягать руки, – прости, что тебя втянула. У тебя дочка, а я…

– Уймись, – глажу её по волосам совсем невесомыми движениями, – уймись, Капустина, меня нельзя никуда втянуть, я сама втягиваюсь.

– Ты такая хорошая, – шепчет Капустина и слабо гладит меня по руке, – такая хорошая, господи, как же стыдно…

– А я тебе говорю, уймись, – строже повторяю, – уймись и прекрати уже себя гнобить. Ты же мой личный сорт геморроя. Если не я к тебе на помощь прискачу, то кто тогда?

– У-у-у, – она переходит на тонкий жалобный скулеж и скукоживается вокруг меня еще теснее. Вот ведь… Дурища!

Господи, как я скучаю по временам, когда нашими с ней страшнейшими проблемами было, что папа (мой) на тусовку не отпустил, и что курсач (её) не допустили до защиты.

Она успокаивается. Гораздо быстрее, чем могла бы, я бы на её месте еще часик поревела бы. А она успокаивается. Неуклюже и гримасничая садится, начинает щупать осторожно свою опухшую физиономию.

– Ты не волнуйся, красный нос тебя сейчас вообще не портит, – успокаиваю, доставая из сумки бумажные платочки.

– Как меня такую красивую сейчас вообще можно испортить, – Анька кривится, с отвращением косясь на собственные руки. Они кстати тоже расписаны синяками, как гжелью.

– Кто тебя так? Ты лица хоть запомнила? – не выдерживаю. Напор сочувственного моего любопытства так силен – никакая плотина не выдержала бы.

Анька смотрит на меня так странно, так пристально…

– Мне сказали, тебя шпана избила, рядом с вокзалом. Нет?

Она качает головой.

– Я попросила не пугать тебя раньше времени, – сипло выдыхает Анька, и я замечаю, как нервно пляшут по одеялу её пальцы. Щиплют ткань пододеяльника, мнут, выкручивают…

Неприятный холодок пробегается по коже.

Два и два складываются так просто.

Как резко она сорвалась от меня из гостиницы, потому что «Илья приехал домой раньше».

Как неожиданно объявился в моем окружении её парень, не скрывающий неприязни в мой адрес и пытающийся меня запугать. Не гнушащийся ни применением силы, ни банальной слежкой.

– Ну и как давно Герасимов тебя бьет? – произношу и сама удивляюсь, как наждачно звучит мой голос.

Анька… Анька не отвечает, уводит от меня глаза.

А это значит, история давняя. Именно в таких стыднее всего признаваться.

– До балкона было?

Сама понимаю, что этот разговор все больше походит на допрос. Но ничего не могу с собой поделать. Я хочу понимать, насколько трэшовой может быть эта картина.

– Нет, не было, – Анька сначала качает головой, а потом мелко потряхивает ею, будто спохватившись, – пару разиков только руку поднял.

– И ты спустила?

– Он… Прощения просил всегда… В любви признавался… – она говорит все это через силу, нехотя. Чувствуется, что эти слова не убеждают уже и её. И то хлеб, как говорится.