Киндер-сюрприз для декана - Джина Шэй

Травматология?

– Мне звонили с этого номера десять минут назад, – говорю, а сама изо всех сил не запускаю в голове цепочку негативных ассоциаций.

Я разговаривала с Киром сорок минут назад. И он был жив и цел в пределах моей видимости. Так быстро даже в столицах до травматологий не оформляются. Мама? Боже, вот надо было не слушать её и поехать в этот гребаный санаторий вместе с ней. Тогда…

– Да, да, звоню по поводу вашей сестры, Виолетты Ивановой…

– Какой еще… – вопрос о происхождении неведомой сестры глохнет у меня в горле в зародыше.

Есть вещи, которые врезаются в память. Вечера, которые хранятся в памяти как самое ценное сокровище. Когда глупые наивные золотые девочки валяются на диване, рисуют золотым лаком черепа на черных ногтях и пялятся в свеженькую анимешечку.

«Вай… Это по-нашему Виолетта, да?»

«А фамилия у тебя лучше. Лучше и не спорь. Вот не повезло бы тебе – родилась бы Капустиной»

– Что с ней случилось? – я пытаюсь говорить спокойно, но голос быстро взвинчивается в нервную зону.

– Да вот случилось! – укоризненно откликаются с того конца провода. – Что же вы, Катя, сестру на вокзале не встретили? Привезли её всю избитую позавчера. Только сегодня она в себя пришла, номер ваш дала.

– Избитую? – повторяю ошалело.

Господи, Капустина, а мне ведь когда-то казалось, что ты самый фартовый человек на свете. Какому черту ты продала свою удачу? Почему так задешево?

– Она сейчас в сознании? К ней можно?

– К ней нужно, – категорично громыхает медсестра, – вещички сестре привезите. Она на пару недель к нам влетела, а у неё даже полотенца своего нет. И ложки тоже.

Ох, ну точно. Государственные больнички. Те самые, безнадежные, в которые со своей туалетной бумагой и утками приезжать надо.

– Диктуйте адрес, – выдыхаю я, благословляя тот день, когда «на всякий случай» распихала по всем углам своей квартиры блокноты и ручки. Чтобы если озарит внезапной идеей для книги – было куда записать.

Озарять правда стало более изощренно, там, где блокнотов и близко нет, но вот в таких бытовых вопросах мои заначки пригождались уже не в первый раз.

Мда, маршрут мой стал еще веселее, чем был до этого. И если моя няня не придет в течение ближайших получаса – меня, наверное, хватит удар.

– Кря-кря-кря-кря…

Карамелька на своем стульчике заливается хохотом, заслышав этот звонок.

Господи боже, доверила настраивать звонок Киру, он поставил «сигнал» по приколу, и вот, здравствуйте. Крякалку оставили уже потому, что она дарит столько положительных эмоций моей девочке.

– Извините, Катя, я задержалась, – Елена Максимовна виновато мне улыбается вместо приветствие, – о, вы уже одетые. Каролина готова гулять?

– Гуять, гуять, – с готовностью откликается Каролинка, – и качаться.

– Ну конечно, как можно гулять и не покачаться?

Их голоса сначала оказываются за дверью, потом потихоньку удаляются в сторону лифта. Я забиваю на то, что уже обулась, и вихрем проношусь по квартире, сгребая в спортивную сумку все, что может пригодиться в больнице.

Не забыть бы чего…

О, шкатулку, конечно! Мастерская по ремонту как раз напротив метро.

Выхожу из квартиры с четким ощущением, что я что-то забыла. Мысленно перебираю вещи в сумке. Да нет, все же, все!

Нет!

Мысль озаряет меня ровно в тот момент, когда передо мной разъезжаются двери лифта. Вовремя, но хоть когда-то!

Все-таки я осознаю, что меня беспокоило все это время.

Елене Максимовне пятьдесят восемь. Она интеллигентнейшая женщина, бывшая скрипачка и учительница французского. Я выбирала её за характер и за внешнее легкое сходство с моей мамой. Каро её обожала и считала второй бабушкой.

Но что может противопоставить вторая бабушка высоченному молодому лосю, который уже двенадцать лет не расстается с клюшкой?

И ведь Герасимов видел мою Каро, в лицо её знает! Захочет навредить – навредит. И меня рядом не будет.

Осознаю и отчаянно стискиваю зубы. Потому что выход я вижу на данный момент один, и он просто не может мне нравится.

Катя, это только для безопасности Карамельки.

Для безопасности.

Для безопасности!

И все же к черной двери квартиры напротив я себя практически толкаю. И нажимаю на кнопку звонка с ощущением, будто это не лунная соната из-за двери доносится, а пыточное заклятие выворачивает меня наизнанку.

Не хочу его ни о чем просить. Не хочу. Но какой у меня выбор? Я еще на прошлой неделе обещала завезти документы в универ. Да и Яков Петрович говорил, что у него для ремонта шкатулки только пара дней и будет, потом он собрался дочь навестить в солнечном Иерусалиме.

Дверь открывается без лишнего шума, без вопросов. Судя по всему, Ройх просто глянул в глазок и провернул ключ в замке, чтобы убедиться, что я приползла к нему на брюхе.

– Доброе утро, – голос его звучит возмутительно пресно.

– Не очень, – моя улыбка выходит кривой и кислой, – я пришла к вам с просьбой, Юлий Владимирович.

Господи, как же это… Унизительно! Его просить!

Хочется оглохнуть, лишь бы не слышать собственный голос.

– Мне нужно уехать. Каролина гуляет с няней. Не могли бы вы их подстраховать, Юлий Владимирович? После вчерашнего я вижу поводы для волнения.

Конечно, зря я это! Сама себя накрутила наверняка! И вообще… И вообще можно было сказать няне, чтобы дома сидела с Каролиной. День можно и без прогулки пережить. А там приехал бы Кир…

Правда, Карамель без прогулки не любит, Карамель без прогулки бесится и разносит дом. Но, наверное, мы бы выжили…

– Антон! – Ройх окликает пасынка негромко, но я все равно вздрагиваю как от пощечины. Тяжелеет отброшенная за плечо сумка с деталями сломанной шкатулки.

И парнишка, который на голос Ройха высовывается в коридор, зыркает на меня с лютой ненавистью, подмахивает моему чувству вины.

– Обувайся, – спокойно произносит Ройх тем временем, – мы погуляем во дворе.

– Не хочу гулять, – тут же ощетинивается Антон и снова прожигает меня колючими своими глазами, – что там делать?

– Я мяч вчера купил, – не моргнув и глазом отбивает Ройх, – и его надо обновить. Ворота видел во дворе?

Мальчик морщится, кривится как-то болезненно, но шагает к брошенным в прихожей светлым кедам.

Вот вроде и не смотрит, а от неприязни, что от него веет, у меня медленно, но верно начинает гореть лицо.

Можно ли назвать это переговорами?

Да, возможно.