Предать нельзя Любить - Лина Коваль

Не могу сдержать грустную улыбку. Ари такая, куда бы ни пришла — везде пробьётся, как росток.

В голове тысячи мыслей, которые так или иначе, через фильтр поступают в анализатор и разъедают нервные клетки.

А что, если…?!

Как тогда?

Как вообще… Блядь.

— Я ведь её сразу не забрал, — выговаривает Луневич мрачно.

Стряхиваю с головы тяжелую бетонную плиту, восстанавливая слух.

— А что так? — глухо интересуюсь. — Испугался?

— В некоторой степени, да.

Из дверей реанимации вылетает медсестра. Окинув нас пустым взглядом, отправляется дальше по коридору.

— Извините… — кричу ей вслед.

— К вам выйдет врач, — сообщает на бегу.

Снова остаёмся вдвоём.

Скажи мне кто-нибудь полгода назад, что я буду бок о бок сидеть и спокойно беседовать с Луневичем — поржал бы в лицо и посоветовал не сочинять небылицы.

— Не забрал, — горько усмехается Виктор. — Побоялся, если рядом будет копия Катюши, то вообще с ума сойду от горя. Когда умирает любимый человек, не знаешь от чего внутри рванёт. Как по минному полю ходишь.

Качаю головой. Даже думать об этом не хочу.

— Жестоко, — откликаюсь, представляя пятилетнюю девочку с большими, испуганными серо-зелёными глазами и милыми косичками.

— Может, ты и прав. Поддерживал, как умел, конечно. Воспитке денег отсылал, чтобы присматривала. Лет через пять впервые задумался, что неправильно это. Частичка Кати там, а я здесь. Тошно стало.

Луневич неожиданно сильно вздрагивает и пытается поймать равновесие. Чертыхаюсь, резко выбрасывая ладонь, и ловлю его за предплечье, усаживая обратно.

— Какой она была? Катя ваша? — спрашиваю, чтобы занять мозг хоть чем-то, кроме страшных мыслей.

— Такой же, как Аришка. Красавицей была. Только чуть понаглее, более приспособленная к жизни, что ли.

Поворачиваюсь к Виктору и слежу за тем, как он улыбается. Наверное, я впервые в жизни не наблюдаю на лице своего давнего конкурента хищный оскал и превосходство, как обычно в зале суда.

— На Аринку всё же большой отпечаток детдом наложил, — продолжает. — За это себя виню. Девчонку запустили, сначала направили в спецкласс, разглядели отставание. Когда забрал… все репетиторы в ряд кричали, смышлёная она, только сильно не успевает по программе.

Потираю шею, чувствуя тупую боль в груди. Блядь, что за жизнь у тебя, Малыш?

— После школы уговаривал её поступать, — Луневич тяжело вздыхает и машет рукой. — Отказалась. Петь говорит, люблю. Петь буду.

В коридоре появляется мужик лет пятидесяти, представляется лечащим врачом. Долго выясняет, кем именно мы приходимся пациентке Плевако, и удостоверившись, что перед ним отчим, начинает монотонно сыпать диагнозами и формулировками, которые тут же аккумулируются в моём воспалённом воображении.

Двухсторонняя пневмония уточняется…

Давление пониженное. Сердечный ритм в норме…

Степень поражения лёгких будет известна завтра. Пока полежит под кислородом.

Состояние пациентки стабилизировали, но всё может измениться…

— Она пришла в себя? — перебиваю врача.

— Пока нет, это нормально. Организм слабый, мы начали вводить сильнодействующие препараты, антибиотики. Нужно время, чтобы восстановиться.

— Можно к ней?

— В реанимацию доступ запрещён, — бескомпромиссно сообщает. — Пару дней продержим точно, там будем смотреть по динамике. График посещения после перевода в палату можете взять у постовой медсестры.

— Спасибо.

— Отправляйтесь домой, завтра тридцать первое число, день сумасшедший будет. Приезжать не нужно. Вечером позвоните мне, я сообщу результаты лечения.

Доктор просит Луневича подписать необходимые разрешения, а потом возвращается в реанимацию.

— Я поеду, — говорю, активно растирая лицо целой рукой. — Переоденусь, через несколько часов вернусь.

Виктор усмехается и медленно поднимается на ноги, держась за стену.

— Не мельтеши тут, Арсений, — по-отечески хватает меня под локоть. — Врачи работают, не надо им мешать. Ты лучше… пока она в реанимации, в Москву слетай. Одним днём управишься.

— Что там?

— Отца Аринкиного разыскал. Мой человек скатается только после праздников, тебе… я больше доверяю.

Глава 35. Арина

Проснувшись, стараюсь не открывать глаза сразу… Уже по привычке. А когда слышу знакомые тяжёлые шаги и равномерное дыхание, собираю внутри все силы.

Опять явился.

Пятый день, с тех пор как я окончательно пришла в себя, делаю вид, что сплю, когда он здесь. Арсений, уверена, обо всём догадывается, но терпеливо ждёт.

Так и живём…

Я… просто не знаю, что ему сказать.

О чём разговаривать? Как начать? А главное, зачем?!

Люба, медсестра-сиделка, приставленная ко мне для круглосуточной помощи, призналась. Долинский, пока я находилась в реанимации, практически не покидал стен клиники.

Три дня… Кроме первых суток.

Я всё понимаю.

Новый год. Наверное, у него были планы… Может, даже связанные с его красивой девушкой.

Пить хочется невыносимо. В горле пересохло и тянет. Он вообще собирается уматывать? Злюсь, стискивая кулаки.

— Проснулась? — раздаётся в полной тишине бархатный голос. — Знаю, что не спишь. Не представляйся больше.

Тяжело вздыхаю и натянув повыше одеяло, размыкаю веки. В глаза тут же бьёт дневной свет, и я инстинктивно моргаю, растирая лицо, а следом уставляюсь на Долинского.

Арс удовлетворённо кивает и отдаляется к столу. Уверенным движением вскрывает упаковку с гранатовым соком и наполняет прозрачный стакан.

Заворожённо слежу за мужскими руками, осматриваю белую шерстяную водолазку и отлично сидящие на узких бёдрах синие джинсы.

Его волосы в беспорядке, а правая рука безупречно ровно перемотана белым бинтом.

Боже.

Почему даже здесь, в больничной палате надо быть таким невозмутимым? Будто весь мир у тебя в руках и ты им вертишь как хочешь.

Почему… даже когда я должна его ненавидеть… с жадностью улавливаю, как перекатываются стальные мышцы под водолазкой и напрягается широкая спина? Мне вообще должно быть всё равно.

И зачем он приезжает каждый день? Как на работу!

Если на первый ряд вопросов я ответить не могу, то крайний… Догадываюсь.

В голове осколочно, обрывками фраз и слов роятся воспоминания о нашем разговоре той ночью.

Мне было так плохо. Физическое состояние только усугубило моральное, и я позволила то, что даже в худшие жизненные моменты было запрещено.

Я жалела себя.

Жаловалась, что жить не хочу. Без него.

А Арсений?! Ну ясно же.

Ответственность за своих доверителей в его крови. Всё простит. Тоже из жалости?

А я… готова?!

Приблизившись, Долинский протягивает стакан и заводит левую руку чуть выше моей головы. Легко приподнимает изголовье кровати.

— Спасибо, — произношу хрипло, обхватывая тонкое стекло.

Выпиваю ровно половину. Светло-синие глаза пристально наблюдают до тех пор, пока я не вручаю стакан обратно.

Арс аккуратно отставляет его на стол и лениво выдвигает стул, возвращаясь к моей койке.

— Поговорим? — предлагает, усаживаясь рядом.

— Эээ… как там Елена Степановна? — спрашиваю, чуть отодвигаясь к противоположному краю.

В отличие от мужчины напротив, я выгляжу так, словно по мне стадо диких животных