Развод. Мне теперь можно всё - Софа Ясенева

— Ты сейчас помолчишь и внимательно меня послушаешь, хорошо? — говорит тише, но твёрже.

Толмацкий бросает короткий взгляд на соседок: те уже притворяются, что заняты телефонами, хотя каждая ухо навострила.

— С Филисовой у меня ничего не было. Я встречался с ней, чтобы выяснить, что произошло той ночью. Она подстроила это специально. И теперь пытается убедить меня в обратном. Я предложил ей сделать тест ДНК, но она отказывается. Стала бы она так делать, если бы была уверена?

Я слушаю, но слова его доносятся как сквозь вату. Всё звучит слишком складно. А ведь никто его к Филисовой не тащил силой. При его комплекции это смешно даже представить.

— У меня с Олей, то есть Ольгой, исключительно рабочие встречи были. Ни разу я не встречался с ней по вопросам, не относящимся к работе, — продолжает он, нервно постукивая пальцами по колену. — Да и зачем мне это? У меня есть ты.

— Была, — поправляю.

На секунду в его глазах проступает растерянность.

— Вот об этом я и хотел поговорить. Я больше не буду решать свои вопросы через Филисову, с ней всё. Хочу наладить всё с тобой, Лид. У нас скоро малыш родится, и я не хочу быть воскресным папой.

Эти слова отзываются там, где только затянулись тонкой корочкой свежие раны.

— Так ты это всё из-за ребёнка затеял?

Обидно. Невыносимо обидно. Если бы не беременность, пришёл бы? Извинился бы? Вряд ли. Горло перехватывает спазмом, слёзы жгут глаза, но я моргаю быстро, не давая им скатиться по щекам.

— Я тебя люблю, Лид, — произносит он, как будто слишком долго держал в себе. Его ладонь накрывает мою, тёплую, дрожащую.

Я всхлипываю, отворачиваюсь и закрываю глаза рукой.

— Эй, — шепчет он, — ну ты что, успокойся. Я не хотел тебя расстраивать.

Дверь приоткрывается, в палату заглядывает медсестра. На ней голубой халат и шапочка, из-под которой выбились пряди. Увидев моё лицо, она хмурится.

— Так, посетители на выход. Девочкам положен отдых, — командует она, хлопая в ладоши, будто гонит голубей.

Дима не двигается. Его пальцы всё ещё держат мою руку. Мы смотрим друг на друга долго, как будто боимся испортить момент.

— Мужчина, — медсестра кладёт ему руку на плечо. — Я вас больше не пущу, если вы мне режим срывать будете.

— Простите, уже иду, — отвечает он глухо.

Толмацкий поднимается, наклоняется и неожиданно касается губами тыльной стороны моей ладони. Этот жест короткий, но почему-то пронзительный, будто он оставил клеймо. Потом выпрямляется и уходит, не оглядываясь.

В палате становится особенно тихо.

— Счастливая ты, Лида, — мечтательно протягивает Катя. — Такой мужик у тебя... ух.

— Ну-ка по кроватям, нечего на мужика её слюни пускать. Постыдились бы, — бурчит медсестра, закрывая дверь.

Я отворачиваюсь к окну. За мутным стеклом осень вступает в свои права, и обрывки листьев кружатся в воздухе. В груди ноет от того, что всё ещё тянет к нему, несмотря ни на что.

Глава 38 Дмитрий

Кажется, Лида немного оттаяла. Или просто смирилась с моими визитами. Я навещаю её каждый день, хоть она и не в восторге от этого. Все наши разговоры крутятся вокруг нейтральных тем — беременности, работы, погоды, меню в больничной столовой. Я не давлю, не лезу с расспросами и не пытаюсь форсировать события. Практически святой.

Иногда кажется, что я таким паинькой не был даже в период нашего конфетно-букетного. Тогда хотя бы мысли были куда честнее, исключительно о том, как бы её поцеловать подольше.

Прошло уже больше недели с тех пор, как Лида оказалась в больнице. Каждый день я надеюсь, что она наконец скажет о выписке, но сроки постоянно откладываются. И, что греха таить, где-то внутри я рад — пусть побудет там ещё немного. Хотя бы до дня развода. Странно, но мысль об этом дне вызывает у меня не облегчение, а какую-то вязкую тревогу. Поэтому тему развода я старательно обхожу. Ни к чему Лиде волноваться, ей сейчас важно одно: покой.

Про свои проблемы я, конечно, тоже молчу. Не рассказывать же, что за последние дни университет обложили проверками со всех сторон. Пришли пожарные, СЭС, Роспотребнадзор, будто сговорились. Особо отличилась пожарная инспекция: выкатили список нарушений такой длины, что у нас в бухгалтерии принтер зажевал бумагу на пятом листе. Вчера руководство было в шоке, сегодня уже в панике.

Роспотребнадзор подлил масла в огонь: нашли пыль за шкафами, неработающую вентиляцию, «нарушения санитарных норм в санузлах». Будто в первый раз туда зашли.

Я в такие совпадения не верю. Обычно подобные проверки проводятся планово и всегда заранее согласовываются. Чтобы все службы разом пришли буквально за пару дней — так не бывает. Не нужно быть Шерлоком, чтобы сложить дважды два. Видимо, Додонов устал ждать моего ответа и решил ускорить процесс. Судя по тому, с какой дотошностью копаются инспекторы, сумма, заплаченная им, явно внушительная. Просто так за батареи не лезут.

Попытки договориться пока ни к чему не привели. Исправить все замечания за день-два невозможно, а давление сверху растёт. Начало учебного года, приостановить процесс нельзя, иначе репутационные потери будут колоссальные. Я в мыле с утра до ночи, на телефоне — пожар, в прямом и переносном смысле.

В какой-то момент я понимаю, что своими силами уже не вытащу. Через знакомых выхожу на мэра города, Муромцева Ярослава Викторовича. Говорят, мужик он здравый, с характером и не любит, когда кто-то лезет в чужой огород.

Встречаемся в его кабинете — просторное помещение с высокими потолками. Муромцев из тех людей, у которых всё под контролем: взгляд спокойный, движения размеренные, без суеты.

— Ярослав Викторович, добрый день, — жму руку. — Спасибо, что нашли время.

Он чуть приподнимает бровь, оценивающе смотрит.

— Удивлён, что вам, Дмитрий Александрович, могло понадобиться что-то от меня.

— Ситуация в университете непростая, — начинаю осторожно. — Наверное, вы в курсе, что на балансе у нас находится участок, переданный с условием, что на нём построят объект для студентов.

— Помню, — кивает он.

— Так вот, там планировался спортивный комплекс. Современный, с бассейном, теннисным кортом, залом для единоборств. Проект давно готов, лежит без движения, ждет финансирования.

— И вы пришли просить денег? — сухо.

— Нет. Сейчас мне это не поможет. Дело в другом.