Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— Нет, — сказала я твердо, стоя в темном коридоре мужского общежития, и мой голос прозвучал холоднее, чем я рассчитывала. — Я сама справлюсь.

Он стоял передо мной — высокий, широкоплечий, в простой рубашке с закатанными до локтей рукавами, и от него пахло мятой и озоном, как после грозы. Позади него, в глубине коридора, горел одинокий магический фонарь, и его свет золотил темные волосы Лайама, делая их похожими на расплавленную бронзу.

Я ожидала, что он начнет спорить. Что нахмурится, скрестит руки на груди и скажет что-нибудь вроде «Не глупи» или «Ты же понимаешь, что одна не справишься». Так сделал бы любой другой парень. Так сделал бы Феликс, видно еще один его друг — он всегда, когда мы пересекались, спорил со мной до хрипоты, доказывая, что я слишком упряма и что мое упрямство до добра не доведет.

Но Лайам не был любым другим парнем. В том-то и заключалась проблема.

Он улыбнулся. Не нагло, не вызывающе, не с той снисходительной усмешкой, с какой обычно смотрели на меня боевики, когда я пыталась делать вид, что не нуждаюсь в их помощи. Он улыбнулся мягко, понимающе, почти нежно — так, словно моя резкость вовсе не обидела его. Словно он понимал причину этой резкости. И от этой улыбки, от этой чертовой нежности, у меня внутри что-то дрогнуло, и мне захотелось одновременно ударить его кулаком в плечо и… Нет. Только ударить. Определенно только ударить.

— Как знаешь, — ответил он, и его голос прозвучал до отвращения спокойно. Он отступил на шаг назад, уступая мне дорогу. — Но если вдруг передумаешь — я буду неподалеку.

— Не передумаю, — отрезала я. Голос прозвучал резко, словно удар хлыста.

Я развернулась на каблуках своих сапог — резко, слишком резко для того, чтобы движение выглядело уверенным, — и зашагала прочь по темному коридору. Мои шаги гулко отдавались от каменных стен и высокого потолка, множились эхом, разбегались по пустым переходам. Я шла быстро, почти бежала, перепрыгивая через выбоины в каменном полу, и спиной чувствовала его взгляд. Он прожигал меня насквозь — горячий, пристальный, внимательный. И я знала, знала совершенно точно, что он стоит и смотрит мне вслед, не двигаясь с места.

Я не обернулась. Не доставила ему такого удовольствия. Не показала, что мое сердце колотится где-то в горле, а дыхание сбилось вовсе не от быстрой ходьбы.

Прошло три часа. А может быть, четыре. Я потеряла счет времени где-то между библиотечным чердаком и оранжереей, когда стрелки моих карманных часов замерли — то ли от пыли, то ли от какого-то остаточного заклинания, витавшего в воздухе. Время остановилось, застыло, как желе, а вместе с ним застыла и моя надежда найти эту проклятую тварь.

Ночь опустилась на Академию тяжелым, непроницаемым покрывалом. Она прокралась через бойницы, просочилась сквозь щели в старых оконных рамах, залила коридоры плотной, вязкой чернотой, которую не могли разогнать даже магические фонари. Даже звезды — вечные, верные звезды, которые обычно мерцали сквозь облака над Академией, — исчезли, спрятались за плотной пеленой туч, словно боялись смотреть на землю.

Я облазила каждый уголок, который могла вспомнить за три года учебы. Каждую щель, каждую нишу, каждое потайное место. Чердак над библиотекой, где пахло вековой пылью, сухими травами и мышами — этот сладковатый, тошнотворный запах, от которого першило в горле. Я перерыла груды старых книг и свитков, опрокинула стопку деревянных ящиков, заглянула в дымоход камина, который не разжигали, наверное, со времен основания Академии. Подвал под лабораторным корпусом — сырой, холодный, пропахший плесенью и химическими реагентами, где со стен свисали седые клочья паутины, а под ногами хрустели какие-то древние кости — то ли мышиные, то ли птичьи, то ли, прости Мерлин, человеческие. Там было так темно, что мой световой шар дрожал и гас каждые пять минут, и мне приходилось тратить силы на его поддержание.

Оранжерею — огромную, стеклянную, где даже глубокой ночью было влажно, душно и неестественно тепло. Там пахло сырой землей, цветущими магнолиями и чем-то острым, пряным, от чего кружилась голова. Капли конденсата стекали по стеклянным стенам, словно слезы, а тени от гигантских пальм и разлапистых папоротников напоминали когтистые лапы, которые тянулись ко мне, стоило на секунду зазеваться. Один особенно злобный куст — кажется, гибрид шиповника и какого-то магического растения — атаковал меня, когда я заглянула под скамейку с удобрениями, и оставил на память две глубокие царапины на ладонях.

Старый склад с метлами и чистящими зельями — узкую, заставленную комнату, где пахло уксусом, воском и застарелой магией. Я переворошила там все: опрокинула ведро с тряпками, заглянула за бочки с мыльным раствором, отодвинула тяжелый стеллаж, рискуя надорвать спину. Подсобку в столовой — темную, душную каморку, где пахло кислой капустой, прогорклым маслом и еще какой-то гадостью, которую я не смогла идентифицировать. Там было так тесно, что я дважды ударилась головой о низкую притолоку, и теперь на лбу набухала шишка.

Ничего. Нигде. Ни следа. Ни единой рыжей шерстинки.

Кошка-нечисть — это мелкое, вертлявое, абсолютно невыносимое создание с серебряными рунами на ошейнике и наглыми желтыми глазами — будто растворилась в воздухе. Испарилась. Провалилась сквозь землю. Словно ее никогда не существовало, словно я гонялась за призраком, за плодом моего воображения.

Я стояла у черного входа в кухню, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и пыталась отдышаться. Грудь вздымалась и опускалась часто, судорожно, как у загнанного зверя. Волосы выбились из косы, которую я заплела еще днем, и теперь прилипали к влажным вискам, лезли в глаза, в рот, мешали видеть. Мой дорожный плащ — любимый плащ, который всегда сидел на мне идеально — был весь в пыли, паутине и каких-то подозрительных бурых пятнах. На левом плече красовалась длинная прореха — память о встрече с гвоздем на складе.

На ладонях горели две свежие царапины — результат близкого знакомства с тем самым злобным кустом. Я поднесла их к лицу и в слабом свете магического фонаря, висевшего над кухонной дверью, увидела, что царапины воспалились и покраснели. Нужно будет обработать, подумала я вяло. И наверное, наложить легкое заживляющее заклинание. Наверное. Когда-нибудь. Когда у меня будут силы.

Ноги гудели от усталости. Ныли колени, болели ступни — я набегала по лестницам и переходам, наверное, несколько лиг. В голове, пульсируя в такт сердцу, билась одна-единственная мысль, горькая, беспощадная, невыносимая: я не справлюсь. Одна — не справлюсь. Я никогда