Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— Ладно, — сказала я наконец, и собственный голос показался мне чужим — глухим, усталым, лишенным привычной брони. — Но у меня есть условия.

— Я весь во внимании, — отозвался Лайам, и в его глазах мелькнуло острое, искреннее любопытство. Он выпрямился, но не отступил — так и стоял в полушаге, глядя на меня сверху вниз. — Какие условия, милая целительница?

— Первое, — я подняла указательный палец, чувствуя, как горят щеки от смущения и злости одновременно. — Прогулка, или как ты там это назвал — будет только одна. Одна. Не две, не три, не бесконечная серия встреч. Одна, и после него ты отстаешь от меня навсегда. Ты понял меня, ap'Шайн?

— Понял, — сказал он, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Только в глазах что-то вспыхнуло и погасло. — Одно свидание.

Он согласился слишком быстро. Подозрительно быстро. Я ожидала спора, торга, попытки выбить хотя бы три встречи. Но он просто согласился. Просто кивнул так, словно для него это было само собой разумеющимся.

— И второе, — я подняла второй палец, и мой голос дрогнул, но я не позволила себе остановиться. — Ты никому об этом не расскажешь. Ни одной живой душе. Ни Феликсу, с которым вы делите все секреты, как две старые девы. Ни Мире, которая сразу же начнет выспрашивать. Ни своим друзьям-боевикам. Ни ректору Адамару, если вдруг столкнешься с ним в коридоре. Ни даже собственной тени, ap'Шайн. Никто не узнает о том, что я пошла с тобой на… Это останется между нами, и когда все закончится, мы сделаем вид, что ничего не было. Понял?

Он смотрел на меня долго, очень долго. Его серые глаза изучали мое лицо с такой интенсивностью, что мне захотелось отвернуться. Но я не отвернулась. Я выдержала его взгляд, хотя сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели.

И вдруг в его глазах мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать. Что-то теплое. Что-то почти нежное. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание и замерло все внутри. Он выпрямился во весь рост — высокий, широкоплечий, похожий в этот момент не на самоуверенного боевого мага, а на рыцаря из старых легенд, — и на мгновение мне показалось, что он сейчас отшутится. Скажет что-нибудь вроде «как скажешь, генерал» или «ты всегда такая милая, когда устаешь». Сведет все к шутке, как делал всегда.

Но он не сказал.

Вместо этого он поднес правую руку к груди — туда, где под рубашкой, под белой тканью билось его сердце, — и прижал ладонь прямо к этому месту. Жест был простым, но каким-то до боли торжественным. И когда он заговорил, его голос прозвучал серьезно, глубоко, без тени привычной насмешки:

— Клянусь. Своей магией, своим именем и всем, что мне дорого. Никто не узнает.

Я моргнула. Растерянно. Глупо.

Ожидала чего угодно — шутки, легкомысленного обещания, очередной колкости. Но только не этого. Не этой торжественности. Не этого тихого, сдержанного «клянусь», которое прозвучало как самая серьезная магическая присяга. Он не просто давал слово — он связывал себя клятвой, и я, как будущий целитель прекрасно понимала, что означает клятва, произнесенная боевым магом такого уровня.

— Что, прямо вот так? — Я недоверчиво прищурилась, все еще не в силах поверить в то, что он согласился. — Без споров? Без торга? Без попытки выбить из меня еще пару свиданий под каким-нибудь дурацким предлогом?

— Ты сказала — одно, — ответил он, и в его голосе прозвучала странная, почти непривычная серьезность. — Я согласен на одно Мне хватит.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Слова застряли где-то в горле, запутались, отказывались выходить наружу.

Это был не тот Лайам ap'Шайн, которого я знала три года — наглый, самоуверенный, вечно подкалывающий меня при каждой встрече. Это был кто-то другой. Кто-то, кто умел ждать — терпеливо, безмолвно, не жалуясь. Кто-то, кто принимал мои условия сразу и безоговорочно, не пытаясь их оспорить или переиначить. Кто-то, кто смотрел на меня так, будто одного обещания совместной прогулки по городу было достаточно, чтобы он был счастлив. Искренне, по-настоящему счастлив.

И от этого взгляда мне стало страшно. Потому что он делал Лайама не врагом, от которого нужно защищаться, а кем-то совсем другим. Кем-то, кому я, возможно — только возможно, — хотела бы доверять.

Ладно. Пусть так. Я тоже умею держать слово. Я дала согласие — пусть и вынужденно, — а я никогда не нарушаю своих обещаний.

— Тогда идем, — сказала я, резко отворачиваясь, чтобы скрыть от него дурацкий румянец, который заливал мои щеки, шею, даже кончики ушей. — Найдем эту чертову кошку. Пока она не сожрала чью-нибудь дипломную работу и не оставила нас без выпуска.

Он усмехнулся — я услышала эту усмешку, почувствовала ее кожей, — и пошел следом. Его шаги были тихими, почти неслышными, но я знала, что он идет за мной. Только на этот раз он не хватал меня за руку, не пытался направить, не указывал, куда идти. Просто шел рядом, держа дистанцию ровно в полшага, и молчал.

И это молчание — глубокое, спокойное, уютное — больше не давило. Оно окутывало нас, как теплое одеяло, и впервые за эту бесконечную, изматывающую ночь я почувствовала что-то, отдаленно напоминающее надежду.

Я не знала, правильно ли поступаю. Не знала, чем обернется это вынужденное сотрудничество, это свидание, это обещание, которое я дала. Не знала, не разрушит ли оно те барьеры, которые я так старательно выстраивала три года. Но в одном я была уверена на все сто процентов: Лайам ap'Шайн только что получил от меня обещание, которое может сильно все изменить.

И судя по тому, как он улыбался в темноте — я заметила краем глаза, когда поворачивала в коридор, ведущий к восточному крылу, — он прекрасно это понимал. Он получил свой шанс. И теперь все зависело только от того, как он им распорядится.

Глава 21

Ночь навалилась на Академию Стихий не просто темнотой. Она сошла с небес тягучей, удушливой патокой, пропитала собой древние камни стен и выгнала из коридоров даже самые смелые сквозняки. Тьма здесь была осязаемой субстанцией: она клубилась под высокими сводами, жадно глотала свет редких магических светильников и искажала пространство, превращая знакомые