Синдром Фауста - Джоэль Данн

– Ты – козел, Чарли, дешевка в штанах! Это же надо – пугаться с такой нахальной и вульгарной бабенкой?! Имей ее до отвала…

Самое смешное, что с Селестой на тот момент у меня ничего еще не было.

Вечером, открыв дверь своей квартиры, я увидел на пороге потрепанный чемодан.

Расставив посреди комнаты гладильную доску, Селеста гладила мои рубашки. Пахло паром и недосушенным бельем.

– Эй, а у меня ты спросила?

– Сначала попробуй, а потом реши, – ответила она.

Селесте исполнилось тогда двадцать шесть, мне – пятьдесят два. Я был вдвое старше: в возрасте ее отца. Тот всю жизнь рыбачил и брал ее с собой в море. Жизнь их не баловала: Селеста была старшей из пятерых детей.

Глядя, как она наклоняется, чтобы взять из таза очередную рубашку, я не мог оторвать глаз от ее бедер. Они у нее были крупные, загорелые, без единой вены и неровности. Видно, она это заметила, потому что, повесив рубашку на спинку стула и отставив в сторону утюг, спросила:

– Хочешь сейчас или ночью?

Я усмехнулся. Селеста, окинув меня оценивающим взглядом, стала деловито раздеваться. Сняв с себя все и оставшись обнаженной, она села на кровать, ожидая меня.

У нее не только бедра – все тело было плотным, упругим и сильным. Никаких жировых складок или вмятин. Сексом она занималась охотно, без интеллигентских штучек-дрючек. В ней подкупало что-то очень нормальное, здоровое. Не испорченное изысками и комплексами. Селеста отдавалась так же естественно, как дышала, ела, пила и ходила. А, кроме того, она избавила меня от изрядно наскучившего мне жеманства и корыстной неискренности партнерш по постели.

Через год она сама устроилась в колледж. По утрам и днем помогала мне в клинике, а несколько раз в неделю вечерами ездила в колледж. Быстрая, ловкая, схватывающая все на лету, она не теряла время на подруг, не болтала с соседками и никогда ничего не требовала. Одевалась со вкусом, но скромно, а хозяйство вела так экономно, что я иногда над ней подтрунивал. Позволь себе Селеста хоть раз что-нибудь лишнее, я бы быстренько ее выпроводил. Но она зарекомендовала себя не только как опытная экономка, но и как идеальная любовница. Следила за моим настроением, мгновенно под него подлаживалась. И если чувствовала, что я хочу побыть один, старалась не попадаться на глаза.

В тот вечер, когда мне позвонила Абби, Селеста вернулась из колледжа поздно. У нее была контрольная. Ни слова не говоря, я стал накрывать на стол. Расставил тарелки, положил ножи с вилками и два бокала для вина. Селеста возилась на кухне. Я видел, как она включила печку-микроволновку и положила туда разогреваться ужин. Но почему-то отошла сразу и как-то странно и неловко прислонилась к холодильнику. Но длилось это очень недолго.

Я открыл бутылку австралийского вина и подождал, пока она вытащит из микроволновки паштиду.[13]А когда она села, как ни в чем не бывало спросил:

– Выпьешь немножко?

– Нет, устала, – сказала она, вздохнув. – Пей сам, если хочешь.

Ковыряя вилкой в тарелке, я приглядывался к ней, стараясь не обращать на себя внимание. Есть мне вовсе не хотелось, но показывать ей это я вовсе не собирался. Если бросала на меня взгляд, отводил глаза. Порой она еле заметно сжимала губы, но тут же возвращала лицу прежнее выражение. И как это я раньше не замечал? Муж всегда все узнает последним. Но я не был ей мужем…

– Звонила Абби, – произнес я будничным голосом.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Лишь звякнула о тарелку, судорожно замерев в пальцах, вилка. Я помолчал и добавил:

– Сказала, что ты беременна…

Селеста облизала губы и отставила тарелку. На меня она не смотрела. Я продолжал делать вид, что ем. Жевал, не чувствуя ни вкуса, ни желания. Наступила гнетущая тишина. Она так и не двинулась с места, поджидая то ли пока я кончу есть, то ли когда я продолжу говорить. Своим молчанием она, по-видимому, испытывала меня. Но я не хотел давать ей преимущества по очкам. Наконец, сочтя, что молчание сказало уже больше, чем все возможные слова, бросил буднично:

– Ты должна сделать аборт…

Селеста встала из-за стола. Крупная, вся налитая решимостью. Непроницаемая зелень ее глаз вспорола меня ножом, но сама она не проронила ни звука. Я знал одно: главное – не взорваться. Не дай бог, не дать ей почувствовать, что она меня достала. И, что не менее важно, – ни в коем случае не унизить ее женского достоинства. Она ведь была на хорошо ей знакомой стороне поля. А у меня – никаких, ну абсолютно никаких шансов на выигрыш. Единственно, на что можно было надеяться, в лучшем случае, – не победить, а добиться ничьей.

– Посмешищем я становиться не собираюсь, – произнес я спокойным и не терпящим возражения голосом.

Она хмыкнула.

– Садись! – показал я на стул.

Но она и не подумала сесть. Продолжала стоять рядом, нависая, как стены грозной крепости на легкомысленного пришельца.

– Не хочешь – не садись! – равнодушно пожал я плечами.

В глазах ее по-прежнему царил штиль. Но это был зеленый штиль тропиков. На горизонт уже наплывала черная туча.

– Я хочу ребенка и рожу его…

– Ты полагаешь, что имеешь на него исключительные права?

И тут разразилась буря. Шторм! Ураган! Цунами!

– Блядун и эгоист! Можешь катиться к чертовой матери! Не нужны мне ни твои алименты, ни твоя квартира, ни ты сам! Понял?

– Чего же не понять? – хладнокровно оборвал я ее. – Это твое решение, и ответственна за него только ты.

Она повернулась ко мне спиной и пошла укладывать свои вещи в чемодан. Если и надеялась, что я ее остановлю, – просчиталась. Я уселся перед телевизором и не обращал на нее никакого внимания. Краем глаза заметил, что, собрав чемодан, она почему-то уселась перед компьютером. Что-то напечатав и расписавшись, она протянула мне два листа. Это было ее заявление – неизвестно кому, неизвестно зачем:

«Я, Селеста Фигейрос, сожительница доктора Чарльза Стронга, находясь в трезвом уме и доброй памяти, заявляю, что беременность моя была моей личной, против его воли, инициативой, и сама по себе никоим образом указанного доктора Стронга ни к чему не обязывает. Соответственно, доктор Чарльз Стронг не несет передо мной никаких обязательств. По рождении ребенка ни алиментов, ни другого рода помощи я просить не буду. Вышесказанное относится и к наследству тоже…»

– Какая пошлость! – скривился я. – Тебе надо еще хорошо поработать над твоим английским.

Все так же не произнося ни слова, она подошла к двери и, выставив наружу чемодан, хлопнула ею так, что чуть не сорвались петли. Через минуту я услышал звук остановившегося лифта…

С Селестой Фигейрос Чарльз Стронг покончил навсегда. Каждый делает свой выбор. И переигрывать нельзя, даже если ты получил в башке травму, от которой полгода провел в коме бедный Руди.