Синдром Фауста - Джоэль Данн

– Ну, как твои нимфеточки? – спросил я.

Он насмешливо фыркнул:

– Дожили! Теперь ты меня о бабах спрашиваешь, а не я тебя?

– Что-то я не понял…

– Не придуривайся! – ответил Руди. – Я ведь всегда тебе завидовал. Они липли к тебе, как мухи к клеенке, которой Роза покрывала стол вместо скатерти, когда я был ребенком.

По моему лицу пробежала невольная гримаса. Но он хихикнул в телефонную трубку:

– Где он, твой неотразимый магнетизм?

– Выдохся. Весь перешел к тебе, – зевнул я лениво.

– Не знаю даже, что их ко мне тянет? – с ноткой притворного смущения в голосе спросил Руди. – Тоже мне, нашли красавца… Секс-символ…

– Как всякий сукин сын, – откликнулся я, – ты играешь на мечте нимфеточек. Будоражишь их. Заражаешь их смутными надеждами…

– Это еще для чего?

– Да все очень просто: они неискушенны, а за тобою – опыт жизни. Вот они и верят, что ты научишь их чему-то такому, чего они сами еще не знают, но умирают, хотят знать.

– Я что, один такой? – спросил Руди с обидой.

– Нет, но ты, в отличие от других, себя не навязываешь. У тебя другая тактика: делаешь вид, что познал непознаваемое. А это все равно что на вспыхнувший уголек плеснуть бензином.

– Тоже мне, нашел Совратителя Несовершеннолетних!

– Видишь ли, – объяснил я, – у сексапильного и харизмы – одна и та же суть. Они обещают нам то, чего у нас нет. То есть действуют не на разум, а на инстинкт. А уж он-то, мы уверены, нас не подведет…

– Ишь, в какие дебри полез, – проворчал он.

– Мы ведь думаем, – усмехнулся я, – что инстинкт еще не испорчен. Ни ложью, ни лицемерием. И к тому же окружен тайной. А вдруг за ним и вправду кроется что-то, чего мы пока еще не постигли?

– Да причем здесь инстинкт? – разозлился Руди.

Но я прервал его прежде, чем он разразился возмущенной отповедью.

– Притом, что, пока разум был в зачатке, именно он, инстинкт, сотни тысяч лет хранил наших предков. Недаром им сегодня манипулируют пророки и вожди.

– Уж не хочешь ли ты сказать, – возмутился Руди, – что я обманул своих девчонок? Наобещал черт-те что?

– Да нет же! – остановил я его. – Не ты – тайна, которая их в тебе манила.

– Ты всегда и во всем ищешь парадоксы, – хихикнул Руди, но вышло у него это грустновато.

– Эй, у тебя что, снова меланхолия? Голос что-то не тот, – обратил я внимание.

По телефону он и правда звучал довольно меланхолично. Как это я сразу этого не заметил? Руди тяжело, даже со всхлипом вздохнул.

– Мог бы сделать вид, что не заметил…

Я улыбнулся. Его меланхолию могла пробить только ирония. И я спросил:

– Стоп-стоп-стоп, а куда делся неутомимый искатель удовольствий?! Пират секса? Апологет страсти? Скис? Устал? Разочаровался?

Ответ прозвучал довольно театрально:

– Не то и не другое. Просто я еще до сих пор не нашел того, что искал.

Он явно жалел самого себя. А мне, несмотря на весь трагизм ситуации, в которой он оказался, было смешно.

– Какой старатель не мечтает найти настоящий самородок? В особенности – живой.

– Не будь циником, Чарли…

Я уверен, он скривился там, в своей нью-йоркской берлоге в Манхэттене, как если бы вместо сахара ему насыпали в чашку с кофе соли.

– Неужели хандра встречается и в сексуальной галактике тоже? Вот уж не представлял себе, – хмыкнул я.

– Чарли, – вздохнул Руди. – Все это не то, что я ищу…

Мне стало жаль его, и я сменил тон.

– Погоди! А сам-то ты знаешь, что ищешь?

Руди немного помолчал. В его голосе вдруг робко зазвучало мечтательное выражение:

– Раньше все было таким ярким, неповторимым. И чувство, и ощущения, и радость…

– С возрастом скудеет даже оргазм, – глумливо произнес я.

– Я на это не жалуюсь, – одернул он меня. – Ты неисправим.

– Мы оба, – поправил я. – Кстати, – тот, кого можно исправить, вообще не имеет своего собственного лица.

– Да не о сексе я, о чувствах…

– О господи! – вздохнул я. – Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь?

– Придумал очередную гадость? – спросил он.

– Почему же? Вспомнил о правде, которую все мы предпочитаем иногда не видеть.

– О какой правде ты там бормочешь, иезуит?

– Тому, кто ищет на барахолке оригинал, а не дешевую копию, обеспечено занятие на всю жизнь. Это вроде поиска социальной справедливости.

Почему даже близкие люди обязательно должны друг друга подначивать? Неужели это связано с нашей потребностью заявлять о себе: посмотрите, как я умен, как тонок, ироничен?! А может, с тем, что нам стыдно признаваться в своих сомнениях? В собственной слепоте или в глупости, наконец?

За почти четыре десятилетия нашей дружбы Руди стал для меня даже не другом, а чем-то вроде существующей отдельно, но моей собственной половины. Мы ведь не только понимали друг друга даже не с полуслова – с полужеста, но и думали и чувствовали в одном ключе. При всей своей непохожести не контрастировали один с другим, а дополняли. Не подавляли, а давали возможность куда лучше разобраться в самом себе. Иногда я думаю, что, не будь мы рядом, мы бы оба гляделись куда более серо и невыразительно. И хотя старше я его всего на полтора месяца, он иногда напоминал мне рано повзрослевшего ребенка. Таким, с неизгладимой печатью детскости, он и останется для меня до конца своих дней.

В нашу жестокую и несентиментальную эпоху Руди занесло случайно. Изнеженный южанин по духу, он оказался в суровой Антарктике чувств. Таким людям чаще всего тяжело, просто невыносимо приспособиться к жизни. Они слишком доверчивы и бескорыстны. Ищут и не находят. Ждут и не могут дождаться. Ступают босыми ногами по льду равнодушия и думают, что жжет их пламя непонимания. Грезят о тропиках любви, но замерзают от одиночества.