Голубка - Алина Знаменская

— Я хочу, чтобы мы расстались.

— ?!

— Нам нужно расстаться, Кирилл. Вероятность иметь детей для меня приближается к нулю.

— Но я же говорил тебе, что…

— Подожди. Ты меня не перебивай, а то мне так трудно говорить.

Кирилл тоже отворачивается и смотрит в ковер на полу. Теперь ей ничто не мешает.

— Ну так вот. Я не могу иметь детей, а ты можешь. И я не хочу, чтобы ты был несчастлив вместе со мной. Тебе нужно найти молодую женщину, здоровую и начать с ней все заново. И, в общем, я отпускаю тебя. Хочу, чтобы ты был счастлив.

— Это нечестно, — после некоторой паузы сказал Дробышев.

— Что — нечестно? — не поняла она.

— Ты говоришь, что отпускаешь, а сама лежишь вот такая… Как будто умирать собралась. Я так не согласен.

— Но я не могу, Кирюша… Если у меня сил нет, что же мне делать?

— Я не знаю, — пожал плечами Кирилл. — Но что-то делать надо. Оставить сильную, самостоятельную женщину — это одно. Но бросить умирающую? Нет уж, спасибо. Ты за кого меня принимаешь?

Калерия следила за мимикой своего мужа. Она не могла понять: шутит он или говорит совсем серьезно?

— Я знаю, что ты порядочный и благородный. Именно поэтому я хочу сама освободить тебя от обязательств. А я уж как-нибудь выкарабкаюсь…

— Вот когда выкарабкаешься, тогда и поговорим! — отрезал капитан Дробышев и поднялся. — Только ты быстрей выкарабкивайся, пока я в автономку не ушел. А то уйдем к берегам Африки, найду там себе туземку. Ты опомнишься, да поздно будет.

Теперь он шутил, она понимала и даже была благодарна за шутки, за терпение. Но пока не могла выполнить его единственную просьбу — выкарабкаться из собственной депрессии.

После телефонного разговора с дочерью Татьяна Ивановна места себе не находила. Сначала она все стояла и смотрела беспомощно на телефон, словно он мог зазвонить и исправить то, что она только что услышала. Потом, убедившись, что от аппарата ждать больше нечего, Татьяна Ивановна побрела в спальню, но находиться там не смогла, вышла и села на диван в гостиной.

Лиза стояла на табуретке, протирала листья фикуса и с тревогой наблюдала за хозяйкой.

— Ну, что там, у Лерочки? — наконец не выдержала она и слезла с табуретки. — Когда в отпуск-то ждать? Что, иль не приедут?

Она нарочно задавала много вопросов, чтобы хозяйка ответила хотя бы на один. А то, бывает, задашь ей вопрос, а она молчит, будто и не слышала. Вообще Лиза последнее время стала тревожиться за хозяйку. Задумываться та стала. Тосковать вроде как. Сядет, обложится фотоальбомами старыми и перебирает снимки. А потом молчит весь вечер. Раньше все по портнихам бегала, прически наводила, магазины любила, а теперь…

— А? — вынырнула Татьяна Ивановна из своих дум. Вопросы домработницы дошли до нее с опозданием. — Лера потеряла ребенка.

— Бог ты мой! — вырвалось у Лизы, и она невольно опустилась на табуретку. — Да что ж это за напасть? Да как же она не убереглась, касатка наша? Да что же это?

У Лизы сразу слезы потекли. А Татьяна Ивановна сидела как каменная — плакать не могла. Известие придавило ее.

— Не надо было отпускать девочку в такую далищу! — причитала Лиза, крутя в руках тряпку. — Мыслимое ли дело, неделю ехать — не доехать! Нет бы под крылышком у мамы да у папы…

Лиза бы долго еще причитала, если бы не наткнулась на взгляд хозяйки. Это был такой взгляд, наткнувшись на который нельзя не замолчать.

— Вы бы, Татьяна Ивановна, в церковь сходили, — помолчав, посоветовала Лиза. — Свечку поставили, помолились за Лерочку-то.

— В церковь? — переспросила Татьяна Ивановна, и Лизе показалось, что в лице хозяйки появилось легкое оживление. — В церковь можно. Только как же я пойду, Лиза? Петр Дмитриевич партийный, нельзя…

— Петр Дмитриевич партийный, а вы-то нет. Вы, Татьяна Ивановна, в нашей деревенской церкви небось крещенная?

— Да…

— Ну так и сходите. А Петру Дмитриевичу мы не скажем. Ему и без нас забот хватает. Он за армией должен смотреть. Армия-то у нас вона какая! Большая…

Церковь Татьяна Ивановна выбрала подальше от Москвы, от возможных встреч со знакомыми — на электричке поехала в Загорск. Стояла ранняя прозрачная осень, и храм издалека, с зеленого холма, показался ей сказочно красивым. Бело-голубой, в окружении подернутых желтым деревьев и прозрачного синего неба, он притягивал взор, затрагивая в душе незнакомые, спящие до поры струны.

Татьяна Ивановна достала из сумки косынку, повязала голову. Пошла с народом. Люди начинали креститься и кланяться от самых ворот. А она поймала себя на мысли, что не умеет и даже не знает — слева направо класть крест или же справа налево.

Слишком поспешно пересекла она монастырский двор и поднялась на крыльцо. Глядя, как это делает старушка, перекрестилась. В маленьком коридорчике при входе в церковь стоял монах в черной длинной рясе. Он что-то сказал, когда она вошла, но Татьяна Ивановна не поняла. Взглянула — у него было очень доброе выражение глаз. Он тепло улыбался ей как старой знакомой. Слегка отлегло от сердца. Она вежливо поздоровалась с монахом и вошла в церковь.

Шла служба. Откуда-то сверху лились голоса хора. Татьяна Ивановна не знала, куда встать, что сделать. Купила свечи, потому, что так делали другие, и подошла поближе к иконам. Она видела, что другие ставят свечи возле икон. А она не знала, куда поставить.

Деловитого вида бабушка хозяйничала возле икон — расставляла свечи. Убирала догоравшие, ставила новые. Она неодобрительно глянула на Татьяну Ивановну, когда та попыталась прочесть название иконы.

— Чего глядеть? Молиться надо! — проворчала бабулька. Татьяна Ивановна отошла. Она отодвинулась лишь от того места, где хозяйничала бабулька, но в глубине души согласилась: она действительно как бы и не имеет права находиться здесь. Никогда и нигде прежде она не испытывала подобного чувства. Раньше где бы она ни появлялась — на параде, на банкете, в театре или в гостинице дорогого курорта, — всюду чувствовала себя если не хозяйкой, то желанной гостьей.

Здесь же никто не знал ее, не хотел пожалеть. Здесь не считалось, что она жена генерала. В храме это было совсем не важно, как в бане. Только люди здесь были обнажены душой.

Татьяна Ивановна уже была близка к тому, чтобы выйти из церкви с досадой в душе. Но, отойдя в тень, она наткнулась взглядом на взгляд иконы. С иконы на нее смотрел грустный человек с добрыми глазами. Он выглядел не слишком старым. Может, возраста ее мужа. Его лицо обрамляли аккуратная маленькая, совсем белая бородка и такие же белые, зачесанные назад волосы.

Он смотрел прямо на нее, словно что-то спросить хотел.

Татьяна Ивановна в этот момент была уверена — человек с иконы хочет, чтобы она поговорила с ним.