Закон Моисея - Эми Хармон

И моя слабость породила ребенка – ребенка без отца. Может, Моисей и не бросал меня – как это возможно, если он никогда мне не принадлежал? Но я чувствовала себя брошенной. И очень одинокой. Стоит сказать в его оправдание – возможно, он чувствовал себя даже более одиноким, возможно, это его по-настоящему бросили. Но я не могла думать о нем, и когда Моисей не вернулся, мне было проще на него злиться.

Моисей превратился в безликого человека. Только так я могла справиться со всем происходящим. Я стерла его образ из своей памяти и отказывалась думать о нем. К сожалению, мы с этим безликим человеком создали безликого ребенка, который все рос и рос внутри меня, пока его не стало невозможно скрывать. Я разразилась слезами – в последнее время это случалось все чаще и чаще – и рассказала маме о том, что произошло между нами с Моисеем. Она сидела на моей кровати и слушала, как Джорджия Шеперд, которой я всегда была, – сильная, решительная, упрямая, – превращалась в лепечущую, дрожащую женщину с характером ребенка. Когда я закончила, мама вся окаменела от шока. Она не обняла меня. Когда я осмелилась взглянуть ей в лицо, она просто уставилась на стену, где Моисей нарисовал мужчину, обращающегося лошадью. Возможно, в этот момент я тоже изменилась в ее глазах.

Даже несмотря на ее шок и черствую реакцию на мое признание, мне стало легче, когда я сбросила с себя этот груз. После многих месяцев наедине со своей тайной – самых худших месяцев в моей жизни, месяцев страха и отчаяния, беспокойства за Моисея, за себя, и больше всего за ребенка, чье лицо я пока отказывалась представлять, – я эгоистично вывалила на нее всю эту грязь, не заботясь о том, что перевернула ее мир с ног на голову. Я просто не могла больше держать это в себе.

Затем мы рассказали отцу, и именно он растопил мамино сердце. Он подошел ко мне и заключил в свои теплые объятия. И тогда мама расплакалась. В тот момент я поняла, что все будет хорошо, и перестала надеяться на возвращение Моисея.

Часть 2. После

Глава 15. Джорджия

Семь лет спустя

Вокруг стены напротив лифтов собиралась огромная толпа, из-за чего было не ясно, кто хотел подняться наверх, а кто просто смотрел, как рисовали фреску. Я не видела творения художника, но, судя по количеству людей, оно того стоило. Увы, у меня не было ни времени, ни желания околачиваться в больнице и наблюдать, как сохнет краска. Лифт звякнул по прибытии, и очередь немного сдвинулась, отделяясь от толпы наблюдателей. Двери открылись, и я терпеливо ждала, пока выйдут люди, чтобы втиснуться внутрь вместе с остальными и подняться на этаж к палате отца.

Неделю назад ему диагностировали рак, и доктора лихорадочно взялись за лечение. Вчера ему удалили большую опухоль из желудка, но его лечащие врачи были настроены оптимистично и давали хорошие прогнозы на полное излечение. От большей части опухолей уже избавились, рак не распространялся, и отца отправили на химиотерапию, чтобы удалить оставшиеся клетки. Мы все равно очень боялись. Мама так разволновалась, что в конечном итоге я решила провести ночь с ними, хотя у меня накопилось полно дел дома, да и за лошадьми нужно было приглядывать. В больнице от меня определенно не было никакой пользы. На заре я тайком выскользнула из палаты и вернулась в номер отеля, в котором не было особой необходимости, учитывая, что мы с мамой ночевали в креслах рядом с папой. Но мне был нужен душ, сон и немного пространства, чтобы отдышаться. После я вернулась обратно, чтобы сменить маму, если удастся уговорить ее отдохнуть.

Больницы и лифты вызывали у меня головокружение, поэтому я отошла подальше, сообщила девушке рядом с кнопками нужный мне этаж и ждала, пока двери закроются. Внутри нас развлекала инструментальная версия «Friends in Low Places» Гарта Брукса, которая в определенный момент моей жизни вызвала бы у меня желание взвыть от ярости и громко зачитать текст всем присутствующим, чтобы они непременно обратили внимание на поистине замечательную песню. Но сегодня я просто вздохнула и задумалась, куда катится мир.

Лифт начал закрываться, и мой взгляд поднялся к сигнальным лампочкам, показывавшим остановки, как вдруг в последнюю секунду между дверьми скользнула рука, и те возмущенно отскочили обратно. Сапоги на каблуках прибавляли несколько сантиметров к моим ста семидесяти пяти, и я стояла прямо по центру, прижавшись спиной к зеркальной стене. Люди тут же расступились, чтобы освободить место, и полностью открыли мне обзор на Моисея Райта, шагнувшего в лифт. С пару секунд – может, дольше – мы стояли лицом к лицу всего в метре друг от друга. Двери сомкнулись за его спиной, но он не оглядывался. Моисей будто впал в ступор и прирос к полу. Интересно, отразился ли на моем лице такой же шок? Я хотела, чтобы он повернулся к дверям, как все нормальные люди. Но он никогда не был нормальным и не двигался с места, пялясь на меня. В конце концов я прервала зрительный контакт и сосредоточилась на точке в правом углу, где соединялись потолок и стены. Затем попыталась успокоить свое дыхание и сдержать крик.

Лифт рывком остановился, и двери снова открылись, позволяя людям выйти. Я шагнула влево на освободившееся место, стараясь встать как можно дальше от Моисея, и между нами оказался тучный мужчина в бейсбольной кепке. Моисей отошел в противоположный угол, но я не осмелилась проверить, игнорирует ли он меня с таким же рвением, как я его.

Лифт поднимался все выше и выше, на каждом этаже заходили и выходили люди. Я гадала, кого пришел навестить Моисей, и молилась, чтобы он не вышел вместе со мной. Когда мы поднялись на последний этаж и Моисей по-прежнему стоял в углу, я вышла следом за еще парой людей. Моя спина так напряглась, что я еле передвигалась, не сомневаясь, что он идет прямо за мной. Но нет.

Услышав звук закрывшихся дверей лифта, я украдкой оглянулась через плечо: может, я просто не заметила, как он вышел? Но там никого не было. Загорелась кнопка вниз, и, закрутив механизмом, лифт начал спускаться. Наверное, Моисей поднялся аж до самого верха, просто чтобы вызвать у меня дискомфорт.

Прошло почти семь лет. Целая жизнь. Или две. Или три. Его, моя, наша. Все они изменились до неузнаваемости. Но сам Моисей выглядел как