Без права на счастье - Катерина Крутова

— Еще! — ее руки вновь крепко сжимают пистолет.

Два из шести попадают в цель. Сменить обойму оказывается значительно проще, чем взвести курок. С непривычки не хватает ни сил, не резкости, но Герман терпелив, и у нее начинает получаться.

— Кучно кладешь, — хвалит учитель, прислонившийся на капот и раскуривающий сигарету. Верка довольно улыбается, жмет курок — третья по счету бутылка наконец-то разбивается на осколки. Но пальцы уже сводит, а запястья болят от непривычной тяжести ствола.

— У тебя есть боевой? — спрашивает, как бы между прочим, протягивая пистолет, рукоятью вперед. Герман автоматически ставит на предохранитель и убирает в карман кожанки.

— Конечно, — легко срывается с губ вместе с облаком табачного дыма. Мужчина смотрит прямо в глаза, ждет продолжения вопроса, а Вера молчит. Вот так в лоб спрашивать страшно и она мнется, отводит взгляд, изучает серое, начинающее темнеть небо короткого зимнего дня.

— Спроси, о чем думаешь, иначе так и будет грызть, — Варшавский настаивает, уже рядом, вплотную к ней, провоцирует, лишая путей к отступлению.

— Чем ты зарабатываешь? — выпаливает едва ли не быстрее, чем вылетают пульки из пневматики и замирает, боясь честного ответа.

— Консультант по вопросам безопасности, — Герман усмехается, в голосе прямо-таки мальчишеский задор.

Вера кивает, хотя ответ скорее дипломатический, чем правдивый.

— Не киллер, — добавляет мужчина уже без улыбки, — ты же это хотела знать?

И смотрит в душу — насквозь, через смущение и робкий испуг, через растоптанную невинную наивность юности, через перенесенные унижения и боль, в самую глубину той Веры Смирновой, которой, кажется, ей еще только предстоит стать. Можно не кивать и ничего не говорить — Герман и так поймет. Потому она улыбается и просит сигарету, лишь пальцы слегка дрожат, выдавая волнение.

— Руки ледяные! Замерзла? — едва коснувшись ее ладоней, помогая прикурить, Герман притягивает к себе, распахивает куртку и прижимает к груди. От внезапности жеста Вера обалдевает, а мужчина уже пристраивает ее свободную руку у себя на поясе, заставляет обнимать.

— Докуривай и поедем, в машине быстро согреешься, — теплота слов оседает на выбившихся светлых прядях.

Какое там курить!? Она даже дышать забыла как — под ладонью тонкая ткань джемпера, а под ней горячее мужское тело. Сам собой в памяти всплывает их поцелуй и голый Герман, возбужденный, сжимающий ее в объятиях.

— Отпустить? — кажется до Варшавского только дошло ее состояние. Или он ждал другой реакции и сейчас лишь изображает недоумение?

— Нет, — она выдыхает вместе с первой затяжкой, отвернувшись, но зная — напряжение на скуластом лице сменилось краткой радостью. Ничего больше — ни движения, ни слова, ни намека — они просто стоят посреди запорошенного снегом леса и разделяют один на двоих морозный воздух. Молча, пока не кончится сигарета, которую Вера тянет до самого фильтра, хотя могла бросить в любой момент. Но близость Германа — странная, иррациональная, несвоевременная, кажется ей единственно правильной в этом извращенном жестоком мире. А сердце Варшавского бьется уверенно, сильно, и будто отдается в ее груди, даже сквозь плотный драп пальто.

* * *

Жизнь медленно возвращается в подобие нормального русла, где ночь всегда с включенной настольной лампой, а сон короток и тревожен. Где утро на пустой кухне, пока мать (а изредка и Георгий) похрапывают за тонкой стенкой. Вере добираться до работы чуть меньше часа, и она все чаще задумывается о съеме комнаты или квартиры поближе к Питеру. Но первой зарплаты едва хватило отдать Герману долг за одежду и купить маленький подарок.

Красясь перед зеркалом в ванной, Вера невольно улыбается, вспоминая, как резкое лицо Варшавского сперва ожесточилось, окаменело при виде протянутых ею денег, а после оттаяло таким непосредственным удивлением, что девушка невольно задалась вопросом: часто ли в жизни этого сдержанного, собранного мужчины происходит что-то приятное.

— У меня для тебя маленький подарок, — в салоне джипа полумрак, иначе смущенный румянец пробился бы через слой тональника и выдал волнение. В ладонях шуршит сверток из тонкой папиросной бумаги, а под ним двести грамм белоснежной нежности.

— Вера? — Герман все еще зло косится на лежащие на приборной панели баксы, даже руку не протягивая в сторону денег, точно сам факт их наличия оскорбляет до глубины души. Пусть! Они договаривались, и Смирновой не хочется быть должной. Хотя она и так в должниках у Варшавского — пожизненных.

Бумага разворачивается в тонких пальцах, оставляя на коленях невесомый шарф, не колючий из жесткого мохера, как был у отца и до сих пор спрятан на антресолях, средь высушенных мандариновых корочек «от моли». Этот мягкий, из шерсти шотландских мериносов и, как убеждает этикетка, сделан в Англии. Цена у него такая, что в подлинность «made in England» верится на все сто.

— На улице мороз, а ты постоянно нараспашку и с голым горлом, — зачем-то она поясняет свои мотивы, пока зло сжатые мужские губы расслабляются улыбкой. — Примеришь?

Вера робко протягивает снежно-белый шарф.

— Давай сама, — Герман наклоняется, подставляет шею, косится с лукавым прищуром, отчего Вера смущается еще больше, но расправляет вязаный трикотаж подрагивающими пальцами и накидывает на плечи мужчины.

— Мягкий, — констатирует Варшавский, касаясь подбородком ткани. Шарф зацепился за ворот кожанки, и девушка не задумываясь протягивает руку поправить. В тот же миг Герман ловит ее ладонь, прижимает к щеке вместе с зажатой в пальцах шерстью мериноса и смотрит в глаза. Пронзительно, как всегда, но в этот раз иначе, по-новому. Так, что Верка краснеет еще больше, но не отводит взгляд. В этом мгновение — предвкушение чувства, вызывающего слабость в коленях и пробуждающее силу начинать новую жизнь.

— Нравится? — шепчут девичьи губы, потому что тишина провоцирует, а к большему она не готова.

— Да, — улыбается Герман, все еще держа ее ладонь. И, кажется, говорит он совсем не про шарф.

* * *

Этот момент и сейчас перед Веркиными глазами, наполняет душу утраченной и почти забытой теплотой, от которой на щеках появляются ямочки робкой радости. Мимолетные, спугнутые стуком в дверь:

— Вероника, ты долго еще? Мне тоже надо, — несмотря на ранний час Анна Смирнова почти при полном параде. На незаданный вопрос поясняет:

— Ты тетю Таню Соколову помнишь? Тощая такая, с лошадиным лицом? В медпункте на заводе работала?

Отрицательное мотание дочери головой женщину не останавливает.

— Вчера в очереди за мясом встретились. Ты бы ее видела! Шмотки, как с иголки, сплошь фирмА, а раньше в одном платье по десять лет ходила, только воротники перешивала. Я сперва решила — из сэконда* (сэконд-хэнд), откуда еще? Оказалось, она уже год