Без права на счастье - Катерина Крутова

— Слушаю!

Лишь когда он обрывает музыку и рявкает в трубу:

— Как?! — а после мрачнеет лицом, Верка поворачивается к мужчине, чтобы тут же напрячься каждой клеткой тела. Серые глаза зло сощурены, ладонь на руле сжата так, что чудом не ломает пластик. Слушает долго, раскаляясь с каждой секундой, после ограничивается ледяным: «Ясно», и чуть ли не отшвыривает телефон на приборную панель.

Хочется спросить, что стряслось, но инстинкт самосохранения вынуждает молчать и ждать. Ждать, когда напряженная, заполонившая салон тишина разорвется очередной жуткой правдой.

— Кравчук повесился. Ночью в камере. Свидетелей нет. Якобы замучила совесть, — тон Германа ровный, голос тихий, но за каждым словом звенит сталь и злость. Вера спрашивает осторожно, точно боится порезаться об эти острые грани, случайно сказать что-то не то:

— Он точно… сам?

— Конечно, нет! — Варшавский слишком резко заходит в поворот. Верку кренит влево так сильно, что, сохраняя равновесие, приходится опереться ладонью о мужское колено. Она отдёргивает руку, но Герману, кажется, все равно.

— Он был единственной нитью, связывающей мелкий районный рэкет с крупной группировкой. Все, что удалось выбить — признание в убийстве Королева. Подельники хоть и поют, но ни хера не знают — сядут за пособничество и за распространение дури. Взятые в клубе, либо тупые шалавы, либо безвольные коровы, которых повели, и они пошли. Предъявить нечего.

— А я? — уточнять, кто она «шалава» или «корова» Вера благоразумно не берется.

— Ты? — Варшавский смотрит тяжело, так что от одного взгляда разом болят все раны на теле и в душе. — Можешь заявить на износ и опознать Ульянова по фото, можешь пройти свидетелем по делу Короля…

Девушка судорожно всхлипывает — переживать раз за разом произошедшее едва ли не страшнее, чем через него пройти. Губы Германа дергаются кривой ухмылкой, отдаленно напоминающей горькую улыбку:

— А можешь остаться в стороне. Убийство Королева, считай, раскрыто и без тебя. Ильич, вероятно, свалил из города и не сунется, пока не утихнет шум. Заяву подать ты, конечно, можешь, но толку с нее — ноль. Хотя нет — пока ты молчишь и не высовываешься — есть шанс выжить. Вякнешь — и все пережитое покажется тебе детским лепетом.

— Это угроза? — Вера не отводит взгляд, благо они стоят на светофоре и Герман смотрит в глаза, прожигает насквозь, как рентгеном. Мысли считывает, не иначе.

— Нет. Не хочу, чтобы и тебя нашли растерзанной этим зверьем под корягой на просеке.

Просека — название дела. Язык срабатывает быстрее мозгов:

— Как твою жену?

— Да, — Герман не говорит — рубит воздух и обрывает взгляд. Больше он не отрывается от дороги и не произносит ни слова, пока они не приезжают в «Стройинвест». В офисе Варшавский становится уже привычным — резким, ледяным, отчужденным. Вера то и дело косится на профиль мужчины — пока поднимаются по лестнице, пока едут в лифте, пока идут до кабинета Шуваловой. Девушке почти физически нужен взгляд этих серых глаз — секунда поддержки, одно короткое слово, жест, хоть что-нибудь, подтверждающее — все будет хорошо. Дикое и странное желание — какое «хорошо» может быть в ее случае? Жива и ладно, спасибо уже за два относительно спокойных дня.

В приемной, где теперь ее рабочее место, Вера замирает. Не хватает решительности спросить Германа, что дальше, начать рабочий день как ни в чем не бывало. Не хватает решительности просто жить. Кравчук мертв, Ильич на свободе, а она теперь просто бесполезная жертва, обреченная до конца жизни бояться каждой тени и спать с включенным светом. Использованная и ненужная, такую только выкинуть — на обочину, в канаву, да хоть под корягу на просеке… Губы дрожат, пальцы мелко подрагивают, а Варшавский как мысли читает. Кратко обнимает за плечи, помогает снять пальто, касается ладони едва уловимо.

— Ты здесь в безопасности, — шепчет так тихо, что кажется — она читает по губам. Хочется возразить. Подозрения о Саныче грызут изнутри — убедить себя в непричастности «графа» Шувалова не получилось. Ощущение надвигающегося пиздеца точит, не отпускает. А может теперь — это ее постоянное состояние? Всегда ждать от мира самосвал с дерьмом?

— Зачем теперь это все? — обращается к Герману, как к единственному, кому может доверять. Тот удивленно вздергивает бровь. Приходится пояснить:

— Эта фирма, должность. Если я больше не нужна…

— Прекрати. Ты здесь официально работаешь. Или есть иные варианты? Приглядела другое теплое место после путяги?

Нет. Не приглядела. Даже не думала о будущем. Какие планы, если завтрашний день превратился в единственное желание — выжить, да и то не особо сильное.

— Где все? — офис подозрительно пуст. В коридорах никого, двери кабинетов не хлопают, даже внизу только охрана.

— Суббота, — теперь Варшавский действительно улыбается, — у нормальных людей выходной. Нам надо с Сан Санычем кое-что перетереть, а тебе Лида работу оставила. Чтобы меньше времени было дурные мысли гонять.

Работой оказывается пачка договоров, с которых нужно снять копии, заверить печатью и рассортировать в хронологическом порядке. Большинство подписаны Шуваловой Л.А., но на некоторых встречается ровная, точно по линейке выверенная подпись «Ингвар Даль». Вскоре становится понятно — все международные контракты подписаны шведом — любителем театров, все местные — сестрой Шувалова. Ни Саныч, ни Варшавский в документах не мелькают. Лишь на одном листе девушка находит знакомые фамилии — копия протокола собрания учредителей «Стройинвест»: четверо — Варшавский, Даль, брат и сестра Шуваловы. Арамис, д'Артаньян, Портос и миледи Винтер. Кто же чертов граф де Ля Фер?

Монотонная рутинная работа, жужжание ксерокса, запах озона в воздухе вводят Веру в состояние близкое к медитации, которую нарушает выглянувший из кабинета Герман:

— Сделаешь нам кофейку?

В тайны совещания Верку не посвящают. Пока расставляет с подноса чашки — понимает одно: они проиграли. Герман сдержан и мрачен, а маленькие глаза за стеклами золотых очков в ореоле лопнувших сосудов от бессонной ночи.

— Нашли твоего Короля, — ленивое, размеренное настигает ее уже в дверях, заставляет замереть, ожидая продолжения. — Опознавать там особо нечего, зато есть что в гроб положить.

Вера кивает. Молча, без эмоций. Смерть первой любви больше не отзывается болью в разбитом сердце — то, что мертво не может болеть.

* * *

К тому, что происходит после обеда, Вера Смирнова оказывается не готова.

— Едем домой, — бросает Герман, и она покорно идет с ним, не задавая вопросов. Вот только едут они не на хату Варшавского,