Поцелуй воина - Кэрри Лофти

– Я никогда не понимала, насколько Сантьяго отличается от других орденов.

– Да. – Габриэль нахмурился, гадая, что значит мрачность в ее голосе. – Он уникален.

– Ты поэтому выбрал его?

– Ада, я не хочу это обсуждать.

Она повернулась, ее глаза сузились.

– Например, у вас остается ваша собственность. Разве это не правда? Нет никакого обета бедности.

Габриэль стиснул зубы. Фернан.

– То, что брат приносит в орден, принадлежит ему. Когда он умирает, орден получает наследство.

– Интересно также, что нет никакого запрета брака и никакого запрета насилия.

Она подошла к нему. В одно мгновение она стояла под крестом ордена. В следующую секунду она оказалась от него на расстоянии вытянутой руки. То удивительно безразличное выражение лица сменилось яростью. Раскаленной яростью.

– Или я ошибаюсь, Габриэль?

Их взгляды боролись так же жестоко, как если бы каждый из них держал в руках острый меч из тех, что висели на холодных каменных стенах зала.

Странное ощущение предательства жгло ее виски. Он солгал ей о своих клятвах. И его ложь предала все благородные намерения, о которых он говорил.

– Ты не ошибаешься, – бесстрастно сказал он. – Кабальеро могут свободно жениться, если получат разрешение от папы Александра. После женитьбы рыцари могут жить со своими женами либо в монастыре, либо в собственном доме.

Он говорил о своих клятвах, только чтобы одурачить ее, не только из-за ее пристрастия к опиуму, но и для того, чтобы избежать соблазнения. Эта возможность казалась слишком презренной, и все же она не могла успокоить свой гнев.

– И целомудрие не абсолютно, – холодно процедила она. – Мужчина может жить со своей любовницей без порицания или изгнания. Разве это не так?

– Очевидно, все это тебе поведал Фернан? – Его губы изогнулись – это была не улыбка и не насмешка. – А я думал, что переводчица благородной сеньоры будет слишком бесстрастна, чтобы заботиться о наших своеобразных местных обычаях.

– Я жила не в пещере.

– О? – Он удивленно поднял брови. – Опиум, похоже, довольно хорошо удерживал тебя вдали от мира.

– В Англии сожительницы были бы просто еще одной категорией шлюх, а не официально разрешенными спутницами, – сказала она. – Будучи в Толедо, я не обращала на них никакого внимания. И уж совершенно точно не думала, что их отношения с los caballeros могут быть одобряемы Церковью.

– Мы – это все, что стоит между христианскими королями и южными племенами. Правила были... изменены для нас. Даже если мужчина не может жениться, сознание того, что у него есть любовница, которую нужно защищать и содержать, может сдержать его низменные порывы.

– А что же женщины? Они ведь опозорены?

– Нет, – сказал он. – На границе слишком мало женщин, чтобы быть такими строгими.

– Но ты давал обет целомудрия? – спросила она, от растущего недоверия у нее перехватывало дыхание. – Ты давал обет воздерживаться от насилия? Это место стоит против всех, кто угрожает Кастилии. Эти рыцари готовы умереть все до одного, чтобы защитить Уклее. И все же ты хочешь, чтобы я поверила, что ты поклялся в обратном.

– Я никогда не лгал тебе.

– Тогда что это значит?

– Мои обеты – персонально мои. – Габриэль преодолел два разделявших их шага и схватил ее за плечи. Он слегка тряхнул ее, глаза смотрели яростно и безумно. – У меня личные причины.

– Должны быть, потому что они к тому же ненормальные.

Она попыталась высвободиться, но его пальцы только сжались крепче. Их лица были так близко; она заглянула в его глаза и облизнула губы. Она позволила своему телу подать сигнал, совсем чуть-чуть, и приникла к нему. Он оттолкнул ее.

– Bruja.

– Ты обзываешь меня ведьмой? – Она плюнула на землю между его широко расставленными ногами. – Ты единственный, кто выбрал то, чего не делает никто из братьев. Почему? Ты будешь стоять в стороне и позволишь опустошить это место? Ты оставишь меч лежать на земле и допустишь гибель людей?

– Нет, и мои поступки за последние несколько дней тому доказательство.

– Тогда зачем давать клятву? Ты должен был знать, что для таких, как ты, воздержание будет невозможно.

Он склонил голову набок.

– Для таких, как я?

– Для воина. Ты не священник, каковы бы ни были твои иллюзии.

–– Я был им, ты это понимаешь? Но больше нет.

Его отрывистый крик разлетелся по залу. Даже факелы, казалось, вздрогнули – пламя отбросило жутковатые пятна на его мрачное лицо.

– А воины не женятся?

Заложив руки за спину, Габриэль подошел к стене, увешанной разнообразнейшими мечами, от простых палашей до странных зазубренных клинков из далеких земель. Он смотрел на них с непроницаемым выражением лица. Сожаление? Печаль? Решимость? Примерно так же он смотрел на ее обнаженное тело.

– Каждый гарнизон должен стать городом. Самый легкий способ сделать это – превратить неженатых мужчин в респектабельных горожан с обязательствами, женами и детьми, которых нужно защищать. Вот почему они населяют эти города при сторожевых постах и вот почему терпят существование сожительниц. Это не брак, но маленький шаг в сторону стабильности.

– Но ты в стороне от всего этого?

– Я должен.

Ада подошла к нему. Они стояли плечо к плечу. Как это было бы – полагаться на такого человека, действительно рассчитывать на него как на партнера и друга?

Разжигая в себе чувство гнева, Ада встала перед Габриэлем.

– Большинство людей дают обеты только тогда, когда искренне верят, – сказала она. – Они чувствуют связь с высшей идеей. Они чувствуют себя призванными – даже обязанными – дать обет Господу. Они не используют их как тюрьму или наказание. Ты спрятался от мира и выстроил вокруг себя клетку.

– Ты не знаешь меня.

– Ты прав. Мне интересно, каким бы ты был на свободе.

– И был бы свободным от моих обязательств?

– Свободным от этой лжи. Я знаю, что сказала достаточно. – Она подошла к нему ближе, чувствуя его жар. – Ты не подходишь этому месту. Все видят, насколько ты отличаешься. Ты здесь чужой.

– Я... – Его голос стал хриплым до скрипа. – Я здесь не чужой. Ты не отнимешь этого у меня, каково бы ни было твое тело и твои слова.

– А чем ты был без ордена?

Темные глаза закрылись, он был повержен.

– Рабом и убийцей. Вот почему я решил связать себя этими клятвами.

Она покачала головой.

– Я не верю...

– Ада, не имеет никакого значения, во что ты веришь.