Уходи с ним - Аньес Ледиг

Гостиница стоит в начале главной улицы. Я выхожу через боковую дверь — ее специально не запирают на ночь — и направляюсь к рыбной лавке Александра. Свежий воздух действует на меня невероятно успокаивающе. Я надежно укутана, так что он проникает в меня только через дыхание и дарит ощущение внутренней свежести, обновления. Я глубоко дышу, широко раскрыв рот, чтобы как можно полнее впитать в себя это дуновение жизни. Кажется, даже голова закружилась. Только что прошел дождь, наверно настоящий ливень, и запах отмытого мира восхитителен. На востоке небо вроде бы очищается, что обещает прекрасный восход солнца над Дан д’Oш^[30]. Издалека я вижу свет. Кажется, он горит уже довольно давно. Да уж, никто не скажет, что они отлынивают от работы. Александр с отцом спят живительным сном моряков: коротким, но эффективным.

Я заранее радуюсь встрече. Знаю, что мне она будет во благо. И восхищаюсь их мужеством и великодушием.

За шестьдесят лет, что он занимался своим ремеслом, отец Александра навидался всякого. Тело серфингиста, исчезнувшего лет восемь назад, вдруг оказалось в его сетях — и тело это сохранило подобие формы только благодаря синтетическому комбинезону. Или нечто вроде мумии, которую нужно скорее поднять на борт и отвезти в порт, к семье, к возвращению в достойный вид — иногда чтобы дать вдове возможность получить наконец наследство покойного и пристойно растить его сирот, до того не имевших доступа к имуществу отца, объявленного всего лишь отсутствующим. Нет тела — нет смерти. Или когда приходится извещать вдову коллеги, что машина ее мужа по-прежнему в порту, а лодка найдена — пустой.

И все же он каждое утро здесь, с неизменным ножом в руке, разделывает рыбу для дневных клиентов и не позволяет себе жаловаться ни на погоду, ни на заработок, ни на неудачные дни без улова, потому что некому его слушать. Да и какой смысл.

Это называется «смирение». Смирение глубокое, простое, очевидное, безоговорочное. И я понимаю, думая об этом на подходе к их дому, что именно такое благородство души мне и нужно, чтобы всплыть на поверхность из холодных глубин, которые едва не поглотили меня благодаря стараниям одного человека. Человека недостойного, который только и делал, что жаловался на слишком высокие налоги да прикидывал, какие вложения выгоднее окупятся после выхода на пенсию и как лучше обвести вокруг пальца налоговую инспекцию на вполне законных основаниях. Если бы он выудил из воды мертвеца, он бы на него плюнул.

Бедность не там, где мы думаем. И настоящее мужество обретается не под пиджаком банкира, который ворочает миллионами, пренебрегая несчастьями кое-кого из своих клиентов, настоящее мужество — оно внутри этих рыбаков, которые противостоят жестокому ветру, ледяной стуже, неуверенности в завтрашнем дне и безжалостной смерти, в любой момент готовой утянуть на дно.

Как мне здесь хорошо. Удивительно: стоило оказаться здесь, среди людей, которых я когда-то любила, чтобы сразу же вновь приобщиться к тем моральным ценностям, которые жизнь заставила тебя забыть.

Когда я захожу в дом, Александр обнимает меня и целует. На нем желтая парка. Поверх джинсов он скоро наденет клеенчатые штаны, к этоиму добавятся белые сапоги и неизменная красная шапочка. Он всегда мне казался очень красивым, даже в шесть утра. Он мне казался красивым, потому что при виде его мне представлялось протянутое на ладони сердце.

— Готова?

— Да.

— Тепло оделась?

— У меня нет ничего непромокаемого.

— Возьми это, — говорит он, протягивая плащ и непромокаемые штаны.

— Да я в этом утону!

— Вообще-то лучше научиться плавать, прежде чем отправляться на озеро. Если хочешь помогать нам, нужно тебя экипировать.

— Сделаю, что смогу.

— Будешь делать, что захочется. Если решишь просто смотреть, я не в претензии.

— Мне надо забыть.

— Будешь считать рыб, тогда остальное само из головы вылетит. Чтобы заснуть, считают баранов, а чтобы забыть — рыб, по крайней мере здесь.

Александр возится с лодкой, простоявшей ночь на мертвом якоре — разумная предосторожность на случай внезапного порыва ветра. Он растягивается во весь рост на носу, чтобы выудить из воды веревку и отцепить замок.

Не знаю, почему, но вид его распростертого тела трогает меня. Может, потому, что мужчина в таком положении куда более уязвим, чем когда он стоит на обеих ногах, а в уязвимом мужчине есть нечто трогательное? А может, мне это напоминает другие моменты, когда он вот так же лежал в те счастливые времена, когда на лодке у меня было свое постоянное место?

Я отбрасываю прочь ненужные попытки понять, мне просто нравится смотреть на него, и все. Наверно, он это почувствовал, потому что бросает на меня пристальный взгляд, заставляя отвести глаза, как будто меня застали врасплох. Я вглядываюсь в пустоту, слежу за волнами, незаметно подстерегая краешком глаз момент, когда он примется за работу и я смогу снова разглядывать его.

Мы отплываем в темноту, в ночь, среди огней, горящих вокруг озера. Непроглядная темная масса воды внушает нечто похожее на страх, заставляя осознать, что прямо под нами десятки метров глубины, и лишь несколько сантиметров пластика отделяют нас от ледяной бездонной необъятности.

Отец с сыном не обмениваются ни единым словом. Зачем? Каждый и так прекрасно знает, что именно он должен делать, почему и как. Иногда одного быстрого обмена взглядами им достаточно для понимания. У первого буйка мотор глушат, Александр цепляет поплавок и мерными движениями начинает вытягивать сеть со свинцовыми грузилами. Сеть всплывает на поверхность, а вместе с ней и первые рыбины. Я начинаю пересчитывать их, но быстро понимаю, что скоро собьюсь, не выдержав темпа. Отец тем временем высвобождает их из сети и кидает в ведра, где они продолжают отчаянно трепыхаться. Но такова жизнь — пусть уже не совсем их, но жизнь, и она продолжается в виде пищевой цепочки, по законам которой для этих все закончится сейчас, зато они обратятся в мышечные протеины человеческого существа. Того самого, который в один прекрасный день передаст свое тело червям, а те пойдут на корм рыбам. В сущности, это скорее замкнутый круг, чем цепочка.

Когда рыбы бьются слишком сильно, отец хватает небольшую палку и несколько раз бьет их по голове — только чтобы оглушить, не убивая. Этот момент мне никогда не нравился, а сегодня особенно, потому что в глубине сердца живо воспоминание, как я сама была такой рыбой, над которой один мужчина измывался годами. Оглушенной, заключенной в ведре. Широко разевающей рот, чтобы вдохнуть хоть немного воздуха и не сдохнуть. В последнем судорожном рывке, благодаря Селестине, мне удалось выбраться, спастись, вернуться в чистую воду, которая выводит меня из ступора. И снова задышать, широко раскрыв рот — как сегодня утром. Снова задышать, найдя Алекса. Снова задышать, оказавшись с ними на озере.

Я молча плачу — от отвращения к прошлому, но и от сиюминутных чувств, от мыслей о дочери и о будущем. Александр, который время от времени на меня поглядывает, прекрасно видит, что меня трясет.