Книжный магазинчик счастья - Дженни Колган

Вообще-то говоря, последний кавалер Нины, Ферди, был на вид бледным поэтом, болтавшимся в библиотеке в Бирмингеме, а Нина оказалась единственным человеком, способным его слушать. Кончилось все чем-то вроде свидания, хотя Ферди был крайне расстроен тем, что Нина не вслушивалась в его стихи по-настоящему, а они, по правде говоря, были ужасными – с рифмами типа «розы-морозы». С другой стороны, так Нине оказалось легче порвать с ним, она заметила, что не понимает метафоры его последнего сочинения, озаглавленного «Все черное (17)», отчего Ферди впал в ярость и обозвал Нину мещанкой. Она слышала, что после этого он забросил поэзию, подстригся и нашел работу в каком-то банке в Астоне, но не знала, так ли это на самом деле.

– Он и так уж слишком долго топтался рядом.

– То есть это не были настоящие отношения? А Дэмьен из университета? Ты ему заявила, что у тебя и без него дел хватает, а потом засела в своей спальне наверху, чтобы читать несколько лет напролет.

– Верно. Но теперь я здесь, и все такое новое, и столько возможностей! Ты же сама постоянно твердишь, что нельзя сидеть на месте.

– Да, но не с парнем, с которым ты познакомилась в поезде!

– А почему нет? Люди знакомятся в самых разных местах. Ты встретилась со своим Гасом в амбаре!

– Да, но потом мы познакомились гораздо ближе.

– Ты пользуешься моим роскошным жилищем!

– Мы живые! Мы не бродим, как лунатики, и не вешаем стишки на деревья, как какие-нибудь смешные человечки из сказки для подростков!

– В том-то и дело. Мы теперь намерены какое-то время провести вместе. Лучше узнать друг друга.

– Но почему он просто не явится сюда в дневное время? – спросила Суриндер.

На этот вопрос Нина не имела ответа.

– Вот видишь? Просто он такой же чокнутый, как и ты. Это маленькая придуманная жизнь, в которой он присылает тебе милые цветочки, и он может так делать, сколько ему захочется, потому что это только в твоей голове! Не сомневаюсь, выглядит все очень мило и так далее, но это не настоящее! И встреча посреди ночи в каком-нибудь сарае ничего не изменит.

– Это не сарай, а железнодорожный переезд. Это… романтично.

– О, как раз для тебя! – Суриндер закатила глаза к потолку. – Гас заезжает за мной, мы сооружаем что-нибудь съестное, что можно взять с собой – ну, вроде еды навынос. Мы бы и купили что-то, если бы здесь продавалась такая еда, только этого нет, – и смотрим кино.

– Может, вообще переберешься сюда? С Гасом?

– Я в отпуске, – строго заявила Суриндер.

Таким тоном она по утрам отвечала на звонки из офиса, когда ее вежливо спрашивали, намерена ли она когда-нибудь явиться.

– А ты не собираешься выяснить первую часть его имени? – спросила Нина.

– Не думаю, что это так уж важно при данных обстоятельствах.

– Ладно, но ты уж позаботься об этом до того, как выйти за него замуж.

Уже приближалась середина лета. И хотя после захода солнца по-прежнему нужна была куртка, поля и луга ошеломляли своим великолепием: дикие цветы, зреющее зерно, волнующаяся высокая трава, напившаяся воды за время долгой зимы, а теперь пышно разросшаяся у каждой живой изгороди и вообще везде, где только нашла местечко, – настоящее буйство цветения и роста везде, куда падал взгляд.

Нина чувствовала себя так же – после долгой зимы она тоже была готова воспрянуть, гордо сбросить старую одежку – защитный панцирь из книг, серые колготки и опущенную голову. Она так нервничала, что плохо соображала, и ничего не могла с этим поделать. А еще Нина сердилась на Суриндер, разве та сама не повторяла постоянно, что нужно просто жить? Перестать прятаться? Ну вот, она и перестала. И выходит теперь в жизнь. В настоящую жизнь, не в кино и не по телевизору. Она больше не слушает, как кто-то жалуется на отсутствие возможностей для поэтов в Бирмингеме и на то, что их никто не понимает. Теперь перед ней были огромные корзины цветов и поэзии, настоящей поэзии. Нина искренне верила в это и в глубокие чувства. И собиралась встретить ночной поезд.