Училка и миллионер - Маша Малиновская

Этот день рождения даже хуже того, когда я месяц ждала, что мы с родителями на мои девять лет пойдём в цирк на воде, а вместо праздника с утра проснулась с температурой и уже к вечеру была вся испещрена зелёными точками. Прорыдала тогда два дня и даже торт не захотела. Друзей ко мне, ввиду высокой заразности ветрянки, не пустили, и только двоюродный брат Захар сказал, что ему по фигу и даже разрисовался точечками, хотя и был здоров.

Я сползаю со стола и дрожащими руками поправляю одежду. Слёзы катятся сами по себе, щиплют губы, растревоженные напористыми поцелуями. Я слизываю, ощущая солёность. Зажмуриваюсь, пытаясь остановить непрошенный поток, но плакать хочется только сильнее. Просто позволить слезам течь дальше, без рыданий и всхлипываний.

Ноги на каблуках подкашиваются, и я оседаю прямо на пол у доски, опираюсь спиной на стену и прикрываю глаза.

Почему он так себя ведёт? Что не так со мной, что он выплёвывает мне в лицо такие разрушительные эмоции? Костя не похож на человека, часто дающего им волю, почему именно на мне его прорывает?

А ещё страшно от того, насколько меня всё это задевает. Чего боялась, то и получила.

— Екатерина Валерьевна, — дверь распахивается, и я вздрагиваю, увидев на пороге директрису.

Первым порывом является желание резко подняться, сделать вид, что всё в порядке, но очевидно же, что нет. Так что я просто остаюсь на месте. Выговор так выговор, и даже если хуже. Сил у меня сейчас нет.

— Катя, — тихо говорит Наталья Валентиновна и, прикрыв аккуратно дверь, подходит ближе.

А потом вконец меня удивляет, когда сбрасывает туфли-шпильки и присаживается рядом со мной на пол, тоже опираясь спиной на стену.

— Катя-Катенька, — говорит негромко после пары минут молчания, — как поётся в песне: “Плохие мальчики оставляют раны”. Так всегда было.

Я в ответ только всхлипываю и задушено выдыхаю, ощущая, как заложенность в груди от обиды и разочарования, немного рассеивается.

— Я так понимаю, Константин Львович приходил поздравить с днём рождения? — кивает на розовую коробочку, чудом зависшую на краю стола.

— Угу.

— Кать, он… сильно обидел? — поворачивается и вдруг смотрит очень настороженно.

Я даже не сразу понимаю, о чём она, а потом, проследив за её взглядом, натыкаюсь на слабо повисшую пуговицу на блузке.

— Нет, — качаю головой, — он… тут другое.

Не знаю почему, но мне вдруг хочется с ней поделиться. Как с матерью или старшей сестрой, наверное. Не могу даже определить точно, потому что сестры у меня нет, а с мамой мы на такие темы сильно близко никогда не общались.

— Я просто… не понимаю его, кажется. А он меня. Мы друг друга не слышим.

— Будто из разных миров, — кивает она понимающе.

— Именно, — шмыгаю носом и тянусь к пачке влажных салфеток, что лежат в маленьком ящичке у доски, чтобы дети и я сама могли вытирать руки после мела.

— Такие мужчины как Макарский кружат голову, Катюша, я на себе когда-то подобное опробовала. И падать от этого головокружения очень больно.

Я, вытерев нос, внимательно смотрю на директора. Она говорит сейчас задумчиво и как-то отстранённо. О своём.

— Но, — поворачивает голову ко мне, — что-то мне подсказывает, что с этим Львовичем не так всё просто, Катя. И таких как он любовь сворачивает в бараний рог, уж больно странно он ведёт себя, как для его типажа. Так что ты не спеши резать по живому. Но решать тебе, конечно.

Вздохнув, она поднимается, всовывает ноги обратно в туфли, скривившись и, кивнув мне ещё раз, уходит.

Как бы горько мне ни было осознавать, но я понимаю, что о любви речи не идёт. Ревность, собственничество, желание подчинить — да. Страсть. Но глупо надеяться, что Костя вот так взял и влюбился в меня. Глупо и горько.

Кое-как причесав мысли и чувства, а затем и волосы, потому что от аккуратного пучка остались только воспоминания, я убираю рабочее место и собираюсь домой. До последнего не прикасаюсь к розовой коробочке, словно она может меня ужалить или отравить. Но в конце концов швыряю её в сумку. Дома решу, что с ней делать.