Потерявший надежду - Колин Гувер

– Постой-постой, – прерывая рассказ, говорит Брекин. – Ты назвал ее Золушкой? На кой черт?

– Мы были в чулане уборщицы. – Дэниел пожимает плечами. – Я не знал ее имени, а там были все эти тряпки, швабры и прочая хрень. Мне это напомнило о Золушке, понятно? Дай передохнуть.

– Но зачем тебе вообще понадобилось как-то ее называть? – спрашивает Брекин, не подозревающий о склонности Дэниела давать людям странные прозвища.

Дэниел закатывает глаза:

– Я на хрен не знаю ее имени, Эйнштейн! Перестань меня перебивать, сейчас будет самое интересное. – Он наклоняется вперед. – Итак, я сказал ей: «Я тоже всех ненавижу, Золушка». Мы оставались все в той же позе, было темно, и, честно говоря, я завелся. Понимаешь, не знать, кто она и как выглядит. Загадочно. Потом она смеется, наклоняется и целует меня. Конечно, я ответил на поцелуй, потому что выспался, и у нас оставалось еще минут пятнадцать. Мы целовались до конца урока. Ничем другим мы и не занимались: не произнесли ни слова, только целовались. Когда прозвенел звонок, она вскочила и вышла. Я не успел даже рассмотреть, какая она.

Дэниел с улыбкой смотрит в пол. Честно говоря, никогда не слышал, чтобы он так говорил о девушке. Даже о Вэл.

– Но мне показалось, ты говорил, что с ней у тебя был лучший в твоей жизни секс, – напоминает Брекин, возвращаясь к тому, с чего начался наш разговор.

– Так и есть. – Дэниел снова хвастливо ухмыляется. – Теперь-то она знала, где меня найти, и снова появилась через неделю. Свет в кладовке был выключен, она вошла и закрыла за собой дверь. Она опять плакала. Она спросила: «Ты здесь, малыш?» По тому, как она назвала меня, я подумал, что она может быть учительницей, и это здорово завело меня. За одним последовало другое, и, скажем так, я на час стал ее Прекрасным Принцем. И это был действительно лучший секс в моей жизни.

Мы с Брекином смеемся.

– Так кто она была? – спрашиваю я.

– Я ее так и не нашел. После этого она больше не появлялась, а через несколько недель занятия в школе закончились. Потом я познакомился с Вэл, и моя жизнь вышла из-под контроля. – Он с силой выдыхает и поворачивается к Брекину. – Ты сочтешь меня расистом, если я не захочу слушать про секс у геев?

Брекин со смехом швыряет пульт от игры в Дэниела:

– «Расист» – неподходящий термин, дубина. Гомофоб – да. Так или иначе, я бы тебе ничего не сказал.

Дэниел смотрит на меня:

– Нетрудно догадаться, с кем у тебя был лучший секс в жизни. Это очевидно, учитывая, как Скай тебя обломала.

Я качаю головой:

– А ты ошибаешься, потому что у нас не только не было секса, но мы даже не целовались.

Дэниел смеется, но мы с Брекином серьезны, и Дэниел быстро затыкается.

– Ну, скажи, что шутишь.

Я опять качаю головой.

Дэниел поднимается и бросает пульт на кровать.

– Почему же, блин, ты с ней не целовался? – повышая голос, говорит он. – Наблюдая за тобой последнее время, я подумал, что она офигенная любовь всей твоей жизни.

Я наклоняю голову:

– Почему же тебя это бесит?

Он крутит головой.

– Серьезно? – Подойдя ко мне, он наклоняется и кладет ладони на подлокотники моего кресла. – Потому что ты мудак. М-У-Д-А-К. – Потом он выпрямляется. – Господи, Холдер. Мне тебя по-настоящему жаль. Расслабься, чувак. Иди к ней домой, поцелуй ее и в кои-то веки позволь себе быть счастливым.

Дэниел плюхается на кровать и берет пульт. Брекин натянуто улыбается и пожимает плечами:

– Мне не очень нравится твой друг, но он высказал правильную мысль. Я по-прежнему не понимаю, почему ты так рассердился на нее и ушел, но единственный способ загладить вину – не избегать ее.

Он поворачивается к телевизору, и я, лишившись дара речи, пялюсь на них обоих.

В их устах все так просто, так легко, словно вся ее жизнь не висит на волоске. Они сами не понимают, какого хрена говорят.

– Отвези меня домой, – говорю я Дэниелу.

Не хочу больше здесь оставаться. Выйдя из комнаты Брекина, я иду к машине Дэниела.