Шумеры - Людмила Сурская

Сморщив от неудовольствия носик она оборвала его страшилки:

— Ох, иди уж грей свои деликатесы и не стращай меня.

Полный возмущения он стукнул ладонью себя по лбу:

— О чём я, вообще-то, говорю бред какой-то. Ещё немного и я с тобой свихнусь. Точно во всех этих призраков поверю.

Теперь она уже рассмеялась:

— Иди, а то я начну жевать тебе ухо.

— Давай я скормлю тебе мандаринчик и ты немного потерпишь… — Его руки, вложив ей в пальчики очищенный мандарин, скользнули под тонкий трикотаж сорочки. — Я безумно скучал. А ты про какую-то еду ведёшь разговор. — Пальцы сильнее обычного сжали её грудь и заскользили по животу вниз. — С ума сойти всё плачет, ты ждала меня. Золотко, сейчас, сейчас…, потерпи немного, — его горячий шёпот сделался бессвязным и Люда изловчившись, поймала, чтоб не мучился зазря, в плен его рот.

Уплетая позже ужин и слизывая свалившийся с её вилки в темноте на голую высокую грудь соус. Он усмехнулся:

— Если б ты только знала, сколько раз я мечтал вот так лизнуть её, когда ты стоишь в тонкой прилично обтягивающей тебя кофточке рядом.

— Что? Ты ездишь со мной в метро? Значит, стоишь рядом в очереди в магазине? Я не знаю, что и подумать… Это не честно. Теперь я буду всех подозревать и ко всем цепляться. Дорогой, давай покончим с прятками. — Заканючила она.

— Малыш, не подгоняй меня.

— Но ты меня знаешь, а я тебя нет.

— Должна быть хоть какая-то тайна в отношениях между людьми. Так говорят психологи, — добавил он оправдываясь.

— Никаких тайн я не желаю иметь между нами. А психологов к бесу. Я тебя хочу.

21

Утром опять, как всегда проснулась одна. "Когда уже это кончится, и я расплющу веки на его плече?" Позавтракала кое-как и отправилась на работу. Там были все несказанно удивлены её скорым возвращением. Она сослалась на причуды генерального и все отстали. Дни покатились своей чередой. Обыкновенные, рабочие, со счастливыми появлениями Эдика по ночам. Он приходил, не смотря на её возражения, даже в дни, когда она не могла заниматься с ним сексом. Лежал просто рядом, грея руками её живот, осыпая нежностями и рассказывая всякие смешные истории.

В субботу она опять вспомнила про список из госпиталя, утром достав его, она отправилась по следующему в столбике адресу. Дверь открыл мужик лет сорока или чуть больше. Коренастый, плотный и как показалось Людмиле под "мухой". Нет, конечно, нельзя сказать, что дверь была так уж гостеприимно распахнута перед ней. Нет, но она отворилась сразу же по нажатию ей кнопки.

— Я ничего не покупаю, — попытался он захлопнуть перед её носом дверь, принимая за назойливого продавца.

Она не отшатнулась: что за беда, красных физиономий никогда не видела, а быстро сунула в щель ногу.

— Вы ошиблись, я ничего не продаю. Мне нужен Пилюгин Юрий Николаевич. Я с телевидения. Вот моё удостоверение, — сказала она максимально приветливо.

Мужику пришлось вновь открыть дверь. Но выражение лица его не изменилось.

— Это я, но о войне говорить не хочу, и вспоминать об этом не желаю.

— Меня интересует не война, а ваше ранение. — Поняв, что это не Эдик, не подходил ни рост, ни телосложение. И татуировка на плече не походила на ту, что украшала Эдика. Не то расположение и совсем иной рисунок. Не уходить же просто так, раз пришла. Люда, решила просто пообщаться. — Разрешите пройти. Мне важен этот разговор.

Он не спускал с неё насторожённых глаз.

— Не знаю, у меня не порядок, я живу один.

— Пожалуйста.

— Будь по-вашему. Входите.

Она огляделась: квартира, похоже, ещё родительская. С тех пор в ней, скорее всего, и не производился ремонт. Старые, допотопные, вытертые обои. Осыпающаяся штукатурка, облупленная краска. Он провёл её в комнату, вероятно самую приличную. Выкинув из кресла какие-то свои вещи, предложил:

— Садитесь.

— Спасибо.

— О чём вы хотели поговорить?

— Я знаю о вашем ранении, и хотела бы, чтоб вы рассказали, как повлияло это на жизнь.

— О какой жизни вы говорите. Её просто нет. Я существую только, как рабочий механизм.

Работаю, как вол и неплохо. А дальше, ничего, ни помнить, ни сосуществовать, никакого желания нет.

— Я до вас встречалась с семьёй, где глава семьи имел в войну с фашистами ещё хуже вашего ранение. Там яички были срезаны напрочь, но я перед собой видела светящуюся счастьем пару.

— Сам я после ранения не рискнул, а женщины такой около меня до этого не было.

— Раз есть примеры другого отношения и к проблеме и к жизни, надо пробовать…

Он потупясь промолчал.

— Я пришлю женщину, которая поможет вам навести порядок и отремонтировать квартиру. Она не столько любительница ремонтов, сколько это даёт ей возможность жить. Она классно навострилась работать, сначала на знакомых и у неё здорово это получилось. Дорого она не берёт. У неё чудный сын, одиннадцатилетний малец, он ходит на подработки с ней. Делают они аккуратно и чисто. Я сама пользовалась её услугами. Очень чуткая и необычной доброты женщина. Запишите — Надя и Семён Зотовы. Это моя студенческая подруга. Уверяю вас, не пожалеете.

Просмотрев в маршрутке в список и поняв, что поворот "газели", как раз выкрутил на нужную ей улицу, она решила зайти ещё и в третий номер по списку. Дом был старый и обшарпанный. Подъезд с облупившейся побелкой и накрашенный в несколько слоёв краской. Обтянутые двери и перила без подлокотников. Дверь открыла убитая горем женщина вся в чёрном одеянии.

— Вам кого?

— Полунина Анатолия Евгеньевича.

— Зачем он вам? — спросила она устало.

— Я с телевидения хотела бы поговорить с ним, — бодренько отрапортовала Люда.

Она отступила пропуская гостью.

— Проходите…

Проводив Люду в чистенькую опрятную комнату с укрытым полотенцем зеркалом и портретом молодого парня в чёрной рамке с такой же лентой на углу, она присела на стул.

— Вот говорите, — всхлипнув, показала она на портрет.

Люда без приглашения шлёпнулась рядом.

— Что случилось?

Женщина вытерла глаза и дрожащим и совершенно бесцветным голосом сказала:

— Покончил одним махом с этой проклятой жизнью. Своей и моей тоже. Как теперь жить не знаю. Одна растила, думала утешением на старость будет, а вон как вышло. Жаль, что с ним в один гроб лечь нельзя.

— Это из-за ранения? — осторожно спросила Люда.

— Вы до ужаса правы. Только и твердил: "Зачем они меня спасали, зачем спасали… Мне такая жизнь не нужна". Теперь всё. А я? Как жить мне?

— Жаль. Секс это не вся жизнь и потом человек может приспособиться ко всему. Он запрограммирован на борьбу и выживание. Хотя, как это не страшно, а рычаги управления жизнью и смертью заложены в самом человеке.