Сошествие в Аид - Хейзел Райли

— Хайдес, что ты… — пытаюсь возмутиться.

— Хейвен, сыграем в игру? За каждую минуту тишины — карамелька.

Кровать тёплая и пахнет чистотой. Не сладкими или фруктовыми ароматами, а свежестью — именно такой запах я люблю у белья. Хайдес стягивает с меня кеды и проводит руками вверх — от щиколоток по голеням до коленей. Лёгким нажимом задвигает их под одеяло и натягивает его до груди.

До меня не сразу доходит, что происходит.

— Я не могу тут спать. Не в твоей комнате. Не в твоей постели.

— Завтра поговорим о том, что случилось, — обрывает он. — Сейчас спи здесь.

— Хайдес.

— Тихо.

Лунный свет ложится на его лицо, высвечивая шрам. Серые глаза становятся ледяными, и от этого он выглядит одновременно опасным и красивым.

Я прочищаю горло.

— А где ты будешь спать? — спрашиваю. Кому-то может показаться странным, но мне совсем не спокойно от мысли, что он ляжет рядом.

Он отходит от кровати, вздыхает и проводит рукой по волосам, растрепав их.

— На диване. Спокойной ночи.

Я прикусываю губу. Он роется в шкафу, достаёт, похоже, одеяло. Потом снимает ботинки и натягивает тапки. Я слежу за его спиной, пока он отходит.

— Хайдес?

Он бурчит:

— А?

— Карамельки я хочу по-настоящему.

Неожиданно его губы трогает кривая улыбка.

Глава 16

Осязаемая часть снов

Сын Гипноса и Ночи, Морфей, среди братьев-Онейров, — тот, кто придаёт снам форму. Миф рассказывает, что он касался спящих век пучком маков, даря иллюзию реальности.

Хайдес ушёл всего пару секунд назад, а я уже соскальзываю с кровати и бегу вслед, туда, где он исчез.

— Подожди! — окликаю слишком громко.

Он стоит спиной, на полпути между диваном и комнатой, которую уступил мне на эту ночь. Снимает рубашку, и я оказываюсь лицом к лицу с его спиной. Он не оборачивается:

— Чего ты ещё хочешь, Хейвен?

Я мгновенно жалею, что остановила его. Надо было остаться под одеялом, зажмуриться и приказать себе дотянуть до утра. А потом сбежать отсюда и юркнуть в свою кровать, пока Джек не заметил пропажу.

— Почему ты так добр ко мне? — спрашиваю. Я смачиваю губы. — Честно, не думаю, что заслужила. Я только и делала, что доводила тебя. Мы почти месяц игнорировали друг друга. И вот теперь ты отдаёшь мне свою постель, а сам идёшь на диван?

Он едва поворачивает голову. Две серые радужки гвоздят меня к месту.

— Ты хочешь сказать, что мне не стоило этого делать? — Он не даёт мне ответить; похоже, это риторика. — Мне следовало бы выставить тебя вон?

Я морщусь:

— Ну, это уже перебор.

Уголок его губ дёргается в улыбке.

— Тогда, может, просто скажешь спасибо и наконец пойдёшь спать?

Я почти говорю «да». Почти говорю «спасибо» и разворачиваюсь. Но что-то в его взгляде не даёт мне сдвинуться. Там — разочарование от мысли, что я и вправду поставлю точку и уйду в его комнату. Точно так же, как я жду от него крошечного знака, что он на самом деле не хочет, чтобы я уходила.

Новая эмоция накрывает меня с такой силой, что перехватывает дыхание, а сердце бахает в такт тиканью часов за моей спиной. Эта эмоция и толкает меня шагнуть к Хайдесу — осторожно, ставя ногу за ногой, будто я ребёнок, который только научился ходить и боится шлёпнуться лицом вниз.

Хайдес скользит взглядом по моим ногам, поднимается выше — по корпусу — и останавливается на лице.

Когда я подхожу на минимально допустимую близость, рубашка выскальзывает у него из рук и падает на пол.

Я даже не пытаюсь бороться с собой. Смотрю на его грудь без тени стеснения. И хотя выразительные мускулы и выточенный пресс мгновенно будят моё нездоровое любопытство, шрам, который тянется с лица дальше по телу, крадёт всё внимание.

Он спускается от шеи, бледнеет на уровне груди, но снова проступает, резче, вдоль рёбер, по боку. Исчезает под поясом, и я не знаю, продолжается ли дальше.

— Хочешь посмотреть, докуда тянется шрам? — хрипло шепчет Хайдес.

Длинная дрожь пробегает по позвоночнику. Надо сказать «нет». Нет, спасибо, спокойной ночи. И уйти в комнату.

— Да.

Хайдеса это не удивляет — в отличие от меня, которая лихорадочно вспоминает все ругательства, чтобы обрушить их на собственную голову.

Но по-настоящему меня шокируют его руки: они ложатся на пояс брюк. Он расстёгивает чёрную пуговицу и одним резким движением тянет молнию вниз.

— Хайдес, я…

— Нет, — перебивает он. — Смотри.

Он освобождается от последней вещи на себе. Теперь Хайдес Лайвли во весь свой метр девяносто стоит передо мной — только в чёрных боксерах.

Шрам и правда рассекает всё тело. На бедре он становится глубже, словно борозда, вырезанная на коже. Идёт рвано, доходит до икры и тыльной стороны стопы.

— Ну? — спрашивает он, и в голосе звенит лёгкое напряжение.

Я смотрю ему в глаза. Ему страшно, что я подумаю. Страшно моей реакции. Будто я могу ужаснуться и сбежать. Я с трудом сглатываю и говорю первое, что приходит в голову:

— Похоже, я ошибалась. Твои ноги вовсе не такие уж плохие.

Напряжение немного спадает, он даже усмехается — и тут же стирает улыбку. Снова становится серьёзен, тянется ко мне, охватывает пальцами мой запястье и кладёт мою ладонь себе на живот — между грудью и пупком.

— Потрогай её, Хейвен.

На миг мне кажется, что я ослышалась.

— Потрогать?

Зрачки у него блестят.

— Потрогай мой шрам, Хейвен. — Он отпускает, давая понять: если хочу — могу. Это мой выбор.

Я не двигаю ладонь ни на миллиметр. С первой встречи я до безумия хотела коснуться этого шрама. Не знаю почему. И теперь…

Я шумно, глубоко вдыхаю. Он замечает, но тактично молчит. Сдвигаю ладонь в сторону, пока под подушечками пальцев не проступает неровная, перетянутая кожа. Он вздрагивает от моего касания, и я прячу улыбку. Мне не смешно — мне легче. Потому что колени ватные, и я не уверена, что устою ещё долго.

Дохожу до края боксёров — и замираю. Воздух становится таким густым, что я готова отпрянуть и дать дёру, чтобы потом до конца жизни стыдиться того, что сделала.

Вместо этого Хайдес хватает меня за бёдра и резко отталкивает назад — мы снова в его комнате; спина врезается в стену, и он уже прижимается ко мне. Он дышит так, будто только что пробежал марафон. Наклоняет голову к моей; пряди падают на глаза, закрывая их наполовину. Я поддеваю