Сошествие в Аид - Хейзел Райли

Мир будто перекашивается. Я так ошарашена, что изо рта вырывается только глупое «О». Вероятно, выгляжу полной идиоткой.

— Ты псих, Хайдес. Серьёзно. Пора подружиться с мозгом.

Он закатывает глаза:

— Что, слов больше нет, Хейвен? Всё, на что тебя хватает, — это детсадовские оскорбления?

Я пытаюсь оттолкнуть его, потому что близость его лица мешает собраться с мыслями. Он будто считывает это и отступает на шаг. Подносит ко мне половинку плода.

— Раз уж ты заявила, что Персефона, — бормочет, — должна следовать мифу и съесть шесть зёрен.

— И что тогда? Буду вынуждена проводить с тобой по шесть месяцев в году?

Он усмехается:

— «Вынуждена», — передразнивает.

Мы смотрим друг на друга. В его руке всё ещё этот чёртов плод. И чем дольше тянется пауза, тем отчётливее я понимаю: это тоже игра. И он ждёт, что я соглашусь.

Я поддеваю зёрнышко пальцем. Хайдес качает головой:

— Минимум я должен накормить тебя сам, Хейвен.

Я теряюсь настолько, что скрыть это невозможно. А он смеётся — тихо, удовлетворённо. У меня ещё на пальце балансирует зерно, когда он вдруг наклоняется и губами стягивает его.

— Что, Хейвен? — спрашивает. — Не верю, что это слишком для тебя. Ты сняла лифчик прямо у меня на глазах. По сравнению с этим — пустяк.

Я глубоко вдыхаю, даже если он заметит. Закрываю глаза, считаю до десяти. А потом открываю — и уже совсем другая. Тянусь к нему и кончиком носа касаюсь его.

— Давай же. Накорми меня, владыка подземного царства.

Его бровь дёргается, но тут же возвращается на место. Он вырывает сразу шесть зёрен и оставляет гранат на стойке.

Первое он вкладывает мне в рот, нарочно задевая язык пальцем. Сердце взлетает в горло. Я не представляю, как доживу до шестого.

— Раз, — шепчет. — Почему ты больше не приходила в планетарий?

Я открываю рот, чтобы ответить, и он этим пользуется — кладёт второе зерно.

— Не хотела встретить тебя, — признаюсь. — Боялась, что ты меня выгонишь.

Он не отвечает. И даже не отрицает.

— Три, — говорит, когда я прожёвываю следующее зерно. — Тяжело было держаться подальше, да?

Его взгляд прикован к моим губам. И вдруг он машинально касается их большим пальцем. Сам спохватывается, отдёргивает руку и быстро вкладывает четвёртое зерно.

— Я хочу играть с вами, — выдыхаю. — Хочу унизить твою сестру Афину. Хочу увидеть игры Аполлона и Афродиты. Хочу узнать всё о вашей семье.

Он замирает, хмурится, видно, как старается успокоиться. Его левая рука скользит по ткани моей юбки, цепляя и мою ногу.

— Пять. Вкусно, Хейвен? Спелое?

Я киваю. Оно и правда вкусное.

Остаётся последнее. Шестое. Хайдес смотрит на него так, будто это сокровище. Улыбается про себя, наклоняется ещё ближе. Я не двигаюсь. Не сокращаю дистанцию. Даже дышать забываю.

— Дыши, Хейвен, — усмехается он, словно читает мысли.

Я повиновалась. Голова уже кружилась.

— Хочешь шестое?

— Я хочу играть с вами, — отвечаю. — Хочу понять, кто вы. Понять, кто ты.

Теперь два его пальца находят обнажённую кожу под тканью моего костюма. Хайдес медленно подносит зерно к моим губам.

— На моих играх, три недели назад, было трое парней. Первый пытался изнасиловать нескольких студенток. Второй — слизняк, который шантажировал бывшую интимными фото. Третий… третий был его дружком и помогал в этом.

Смена темы сбивает меня так, что я забываю: он всё ещё стоит между моими ногами и кормит меня.

— Что?

Он отстраняется чуть-чуть. Цокает языком.

— Да, Хейвен. Ублюдки. Ты можешь сказать, что цель правильная, а средство неправильное. Но эти три мажора никакой бы заявы не испугались. А теперь они свалили отсюда с парой синяков на своих ублюдочных рожах.

Я поражена. Вспоминаю, как Ньют рассказывал: двое парней с его курса бросили колледж. Он тогда добавил, что они были отморозками и ходили слухи, но никто не решался их остановить. И подумать не могла, что речь о них. Что игры Хайдеса — это что-то вроде самосуда.

— Я…

Он кладёт палец на мои губы — мягко, без грубости:

— Ты получила ответы, которых добивалась в тот вечер в саду. На этом всё.

Но во мне ещё миллион вопросов.

— Почему ты сказал это только сейчас, а не три недели назад? Что изменилось?

Он отвечает не сразу:

— Не думал, что ты и правда выдержишь держаться в стороне.

— И должна продолжать?

— Должна.

Волна разочарования накрывает меня. Зачем всё это представление, если он по-прежнему уверен, что я должна держаться от них подальше, исчезнуть, стать невидимой?

Лёгкое давление под подбородком заставляет меня поднять глаза к двум зрачкам — серым, обведённым красным.

— Спроси меня, хочу ли я этого сейчас, — выдыхает он у моих губ.

Я уже открываю рот, но, едва губы приоткрываются, он вкладывает шестое зёрнышко граната.

Всё происходит стремительно. Мгновение назад он был так близко, что мог поцеловать меня. В следующее — уже отстраняется, будто выстраивает, между нами, безопасную дистанцию.

— Хайдес.

Он направляется к выходу, обходя стойку.

— Спокойной ночи, Хейвен.

Я поднимаюсь на дрожащих ногах, колеблясь, брать ли с собой эту чёртову гранату, оставленную одиноко на столе.

— Зачем это? Почему именно шесть зёрен?

Он открывает дверь и замирает на пороге. Свет снаружи очерчивает его силуэт, превращая в мстительного ангела.

— Я ведь уже рассказал тебе миф, правда? Шесть зёрен — и теперь ты моя, Персефона.

Теперь ты моя, Персефона.

Чушь собачья.

Я остаюсь неподвижной у дверей, пока единственный свет в помещении не гаснет сам собой. Подхватываю гранат, прижимаю его к груди и иду по коридорам к своей комнате.

Никого вокруг — все на празднике в саду. Гулкие шаги звучат слишком громко в гнетущей тишине, и у меня возникает иррациональное желание как можно скорее захлопнуть за собой дверь.

Я выдыхаю с облегчением, когда впереди показывается моя комната. Ускоряю шаг, но останавливаюсь, рука зависает в воздухе.

На полу лежит сложенный белый листок. Я оглядываюсь и только потом поднимаю его.

Внутри — две строчки, написанные изящным почерком:

Не играй с теми, кто соблюдает правила.

Играй с теми, кто их нарушает;

только так ты узнаешь, кто искренен на самом деле.

Глава 15

ДВЕ ПЛОХИЕ ИДЕИ

Аполлон — это красота мысли, ясность и точность.

Вместе с братом Гермесом он был любимцем отца, Зевса, и, как и он, не связывался с женщинами: его любовь всегда обращена к тем, кто его отвергает, или он бежит от тех, кто его ищет, а когда-то и вовсе всё губит его сопернический характер.

— Хейвен, ты меня слушаешь?

Я нехотя фокусируюсь на