Лэндон и Шей. Разбитые сердца - Бриттани Ш. Черри

– Я хочу, чтобы мои родители вели себя иначе – хотя бы на один день. Я хочу, чтобы они прервали этот цикл. Я хочу, чтобы папа навсегда покончил с ложью. Я хочу, чтобы мама бросила его, если он не изменится. Я хочу, чтобы она знала себе цену. Я хочу, чтобы в нашей жизни было что-то надежное. Я хочу, чтобы все по-настоящему изменилось. Я хочу перестать жить в доме, который вытягивает из меня силы.

Она не дала мне времени ответить на ее слова. Она убрала волосы с лица и села, поджав под себя ноги.

– Итак, теперь ты расскажи мне свой секрет, – сказала она.

Я даже не попытался ей возразить. Я хотел знать все ее секреты и хотел рассказать ей все свои. Но почему? Почему меня так тянуло к девушке, которую я так долго ненавидел?

– Ведь у тебя бывают такие дни, как сегодня? – спросил я.

– Да.

– Так проходит каждый мой день.

Я никогда и никому этого не говорил. Я никогда не признавался, какой груз лежал на моем сердце, с каким трудом мне давался каждый вдох, но она открылась мне, и я подумал, что тоже могу ей открыться. В ту ночь мы были на равных. Нам обоим было грустно.

Я страдал от бессонницы, от чрезмерного одиночества и оттого, что держал все в себе. Я никогда не думал, что Шей будет тем человеком, которому я откроюсь, но я рассказал ей свою тайну в надежде, что она меня не осудит.

Она этого не сделала. Осуждение всегда легко заметить – в словах, движениях, взгляде. Но в глазах Шей не было ничего, кроме искренности. Я не знал, как сильно нуждался в ее искренности, пока она мне ее не дала.

– Почему ты чувствуешь себя подавленным? – спросила она.

– Не знаю, – признался я, и слова эхом отдались у меня в голове.

Я был похож на дядю больше, чем мне бы того хотелось. Часто мне казалось, что некоторые из его темных демонов вселились в меня. Может быть, эта тоска была заложена в моих генах.

Каждый день я чувствовал, как сражаюсь с депрессией.

Депрессия.

Почему это слово кажется таким тяжелым?

Почему оно заставляет меня чувствовать себя таким неудачником?

Я боролся за то, чтобы меня не поглотил мой собственный разум, и это было изнурительной битвой. Я бы хотел, чтобы в школе нам говорили о депрессии. Я бы хотел, чтобы нам давали советы и рекомендации, как не погрязнуть во тьме. Вместо этого мы решали алгебраические уравнения. Не могу дождаться, когда это наконец мне пригодится.

– У тебя депрессия? – спросила она.

Она задала вопрос так, словно это не был заряженный пистолет, направленный прямо мне в лицо.

– Нет, – солгал я.

Я всегда об этом лгал. Люди смотрят на тебя по-другому, если знают, что у тебя депрессия, – особенно когда твой образ жизни создает впечатление, что тебе совсем не о чем грустить. Я знал это на собственном опыте – узнав о депрессии Ланса, я посмотрел на него иначе. Это происходит само собой. Когда человек, которого ты любишь, сломлен, ты видишь его трещины каждый раз, когда он рядом, и единственное, чего тебе хочется, – найти способ их склеить.

– Ты всегда лжешь, когда отвечаешь на этот вопрос?

– Нет, – честно сказал я. – Мне не приходилось лгать, потому что никто и никогда меня не спрашивал.

– Ты не захочешь со мной общаться. Я задаю много прямых вопросов и не люблю подслащивать горькую пилюлю.

– Ну и хорошо. Я бы не хотел заболеть диабетом. К тому же я ничего не приукрашиваю. Мне не хватает на это сил.

Некоторое время она смотрела на меня, наклонив голову и делая мысленные заметки.

Затем она заговорила:

– Я должна вернуться в дом кузины, прежде чем она заметит, что я ушла.

– Да, конечно.

Я хотел, чтобы она осталась еще ненадолго. Нам даже не нужно было разговаривать. Мы могли бы просто посидеть в тишине – этого мне было бы достаточно. Но она мне не принадлежала.

Беспокойство об отце все еще прожигало ее изнутри, и у нее было полное право грустить. Ланс тоже боролся с алкоголизмом, и это стало основной причиной его смерти, так что я знал, насколько это серьезно.

Я не пытался заставить ее забыть о грусти. Я позволил ей в полной мере чувствовать то, что она чувствовала.

По дороге мы проехали мимо парка, и Шей быстро меня окликнула:

– Мы можем ненадолго здесь остановиться?

Я поднял бровь.

– Зачем?

– Хочу кое-что увидеть.

Я остановил машину, припарковался, и мы оба вышли на улицу. Теперь настала моя очередь ей довериться. Мы шли через парк по тропинке, и создавалось впечатление, что Шей ищет какую-то определенную вещь.

Когда мы добрались до места, где росли две огромные ивы, Шей приблизилась к деревьям и провела пальцами по коре. Два дерева соединялись, вплетаясь друг в друга так, словно им было предначертано стать одним целым. Чем ближе я подходил к стволу, тем отчетливее видел множество надрезов на его коре.

– Оно называется деревом влюбленных, – сказала Шей, продолжая что-то искать. – Легенда гласит, что если влюбленные вырезают на коре этого дерева свои инициалы, то их любовь будет длиться вечно. Моя семья делает так уже несколько поколений.

– Это банально, – пробормотал я.

Но вообще-то довольно круто.

– Мне нравится, – ответила она. – Точнее, нравилось.

Она остановилась, когда нашла инициалы:

КАМ и КДГ

Прежде чем я успел задать ей вопрос о том, чьи это имена, Шей полезла в карман, достала связку ключей и начала выцарапывать буквы.

– Воу, воу, воу, полегче, – крикнул я, схватив ее за талию и потянув на себя.

Несмотря на свое телосложение, она была сильной. Она вырвалась из моей хватки и снова принялась кромсать кору.

Я снова схватил ее, на этот раз крепче, и развернул лицом к себе.

– Какого черта ты творишь, Цыпа? Ты не можешь просто взять и разрушить чье-то счастье.

– Нет, я должна. Легенда гласит, что их любовь будет длиться вечно, а не то, что они будут счастливы, а мои родители несчастны. Они попали в эту чертову петлю, и я должна ее прервать.

Это разбило мое холодное сердце. Ее трясло, когда она рвалась к дереву, но я ее не отпускал. Я не мог. Я обнимал ее, а она плакала, разбиваясь на части.

– Это дерево не дар, это проклятие, и моя мама никогда не сможет отпустить папу, пока здесь есть их имена. Так же, как моя бабушка была привязана к моему деду, так же, как мои прадедушки и прабабушки. Это дерево проклято. Я должна стереть их имена, – кричала она.

– Шей, – прошептал я, чувствуя, как дрожит мой голос. – Шей, послушай меня. Даже если ты сотрешь эти буквы, твои родители не станут другими людьми.