Право имею - Айлин Лин

Князь упёрся ладонями в стол, качнулся к Рыбакову.

— Передай Зуеву, чтобы начали тщательную подготовку, дату я сообщу загодя. Скажи ему слово в слово: не убивать, иначе полиция вверх дном всё перевернёт. Калечить — иное дело. Ратманову со Звонарёвым отбейте охоту потакать причудам Александры. Громова подловите в тёмной подворотне и сломайте обе руки, пускай месяц не берётся за перо. Остальным — инженеришкам да слугам, — пересчитайте рёбра, пусть видят, во что обходится дружба с Оболенской. А Сашеньке… Исполосуйте лицо так, чтобы ни один мужик на неё без отвращения смотреть не мог.

Митя цепко смахнул мешочек со стола, упрятал за пазуху и поклонился.

— Сделаем в лучшем виде, ваше сиятельство. Зуев тёртый, всё обставит чисто.

— Ступай.

Рыбаков растаял за дверью. Князь посмотрел перед собой невидящим взором. Дражайшая племянница ещё пожалеет, что не сгинула тихо в палате Штейна. Крепко пожалеет, что посмела встать у него на пути.

На губах Горчакова заиграла предвкушающая улыбка, он выдвинул ящик до конца, достал лист гербовой бумаги и сел писать.

Глава 18

Проводы Степаниды Кузьминичны для меня почему-то оказались тяжелее, чем я ожидала.

Мы приехали к вечернему курьерскому поезду. По перрону гулял колючий январский ветер, в воздухе витал отчётливый запах угольного дыма. Локомотив шипел, будто сердился на всех сразу: на пассажиров, носильщиков, мороз и собственную тяжёлую железную судьбу.

Степанида, закутанная в тёплое пальто и шерстяной платок, стояла рядом с Антоном Орловым. Саквояж с бумагами и деньгами мужчина крепко держал в руке.

— Сашенька, а ежели я дом не досмотрю? — прошептала Степанида, когда проводник объявил посадку. — Ежели меня там обманут?

— Не обманут, — ответила я и поправила на ней платок. — Наставления у тебя в сумке. Антон Иванович рядом. Смотри дома неподалёку от купеческих рядов. Если кто-то из хозяев начнёт торопить, уходи. Хорошие сделки не любят спешки и суеты.

— Это я понимаю, — пробормотала она. — Только Москва… Господи, Москва.

— Бюро должно встать там твёрдо. В Петербурге нас уже заметили. Теперь нужно, чтобы о нас узнали и в Первопрестольной.

Кузьминична кивнула, хотя по лицу было видно, что от одного слова «Москва» всё у неё внутри замирает в священном ужасе.

Когда состав вздрогнул и медленно покатил во тьму, я ещё некоторое время стояла на перроне. Степанида выглянула в окно и быстро перекрестилась. На её губах задрожала неуверенная улыбка.

Я в сопровождении Макара и Артёма пошла к саням. Устроившись внутри, вопросительно посмотрела на напряжённого Еникеева.

— Следят пуще прежнего, Александра Николаевна, — ответил он, поймав мой требовательный взгляд. — Кружат аки волки. Не нравится мне это. Я даже не уверен, что мы всех приметили.

— Приставили людей к домочадцам? — напряглась я, стараясь удержать дрожь страха.

— Ежели кто выходит, за ними присматривают, — кивнул Макар. — Рекомендую вам лишний раз дом не покидать, — добавил он отрывисто.

Я вздохнула, но ничего не сказала. Инженеров своих я уже предупредила, благо они снимали квартиры в одном доходном доме и с работы всегда уходили вместе. Их спины прикроет кто-то из парней Орлова. За Громовым-младшим тоже приглядывали. Вроде я подумала обо всех, но было ощущение, что я что-то упустила из вида… И эта мысль не давала мне покоя.

Следующее утро на Тринадцатой линии началось с собеседований. Я собиралась расширить штат ещё на несколько единиц. Сначала приняла троих, которые откликнулись на объявление, и они мне не подошли, а ближе к обеду прибыли ещё двое, рекомендованные Борисом Елизаровичем.

Первым явился Павел Гордеевич Веретенников, мужчина лет тридцати, с тонкими усиками и безэмоциональным голосом. Из своей папки он выудил и показал мне прекрасно вычерченные расчёты деревянных стропильных ферм для складских строений. Линии стояли твёрдо, размерные цепи сходились без помарок. Мне понравилась и пояснительная записка, написанная довольно скупо, но зато по существу.

Вторым был молодой выпускник Института гражданских инженеров Савелий Викентьевич Разумовский. Он краснел, когда говорил, и всё время поправлял манжету, зато в его рисунках нашлись эскизы доходных домов в стиле зарождающегося модерна, с плавными изгибами балконных решёток и большими окнами на лестницах.

— Жалованье девяносто рублей в месяц на испытательный срок, после трёх месяцев сумма станет сто десять рублей, — мужчины быстро переглянулись, их явно устраивало услышанное. — Никаких сторонних заказов через наше бюро. Всё, что выходит из бюро Вороновой, проверяется старшим инженером и подписывается Борисом Елизаровичем Звонарёвым. Работать будете под началом Глеба Андреевича. Если согласны, будем ждать вас завтра утром здесь же, подпишете договоры и сразу же приступите к работе.

Инженеры энергично закивали и, вежливо поклонившись, покинули кабинет.

Я же повернулась к Тарасову и Зимину.

— Думаю, через неделю, максимум через две, Степанида Кузьминична снимет помещение в Москве, — начала я, глядя на сотрудников. — Если всё пойдёт как надо, мы откроем там второе бюро. Леонид Васильевич, — я серьёзно посмотрела в глаза мужчине, — я хочу предложить вам возглавить московский филиал.

Леонид оторопело замер, не веря своим ушам.

— Формально контора, как и здесь, будет открыта через Степаниду Кузьминичну, но техническое ведение ляжет на вас, — добавила я.

Зимин залился краской до ушей.

— На меня?

— На вас. Знаю, что вы не женаты и в целом не боитесь риска.

Он открыл рот, закрыл, потом поклонился так резко, что едва не стукнулся лбом о край стола.

— Сочту за честь, Александра Николаевна! Москва… — он мечтательно посмотрел в окно. — Старинные особняки, купеческие дома, лавки, склады. Да я готов ехать хоть завтра!

— Завтра не надо. Сначала закончите дачу в Царском Селе и чертежи для булочной на Садовой, — видя его восторг, не сдержала улыбки я и повернулась к Тарасову: — А вы, Глеб Андреевич, останетесь в Петербурге… старшим по главной чертёжной. Будете моим заместителем в технических делах. Жалованье вам двоим с грядущего месяца станет сто пятьдесят рублей.

Парни заулыбались шире, довольные и повышениями, и щедрой зарплатой.

— Благодарю, Александра Николаевна. Мы не подведём! — чуть ли не хором отозвались они.

* * *

Десятого января случилось то, чего мы с Петром Ильичом ждали с нетерпением: Михаила Константиновича вызвали в Санкт-Петербургскую дворянскую опеку.