Неверная жена - Жаклин Санд

К Даниэлю она пришла только вечером.

Уже миновал магриб[19], и темнота наступала стремительно, словно бы катилась с гор. Графиня Эшива дала Александре одно из своих платьев – тех платьев, какие носят жены европейских рыцарей, сшитое, однако, по местным обычаям из шелка. Легкое, как ветер, оно было темно-синим – черного у графини не нашлось. По краям рукавов бежала золотая вязь, у выреза были вышиты крохотные тулузские кресты. Нижнее белое платье из превосходной льняной ткани, казалось, светится в полутьме.

Фарис, прежде чем уехать обратно в лагерь, сказал Александре, что Даниэль пришел в себя и все с ним будет хорошо. Подойдя к его комнате, Александра увидела выходящего оттуда лекаря; он поклонился ей и сгинул во мраке коридора. Дверь была приоткрыта. Александра вошла.

Даниэль, в чистой белой рубашке, штанах и сапогах, сидел в одном из кресел у камина. Веселый огонь скакал по сложенным поленьям, разгоняя вечную замковую сырость.

– Здравствуй, – сказала Александра и закрыла за собою дверь.

– Здравствуй, – сказал Даниэль. – Иди сюда, садись. Здесь есть вино и фрукты.

– Зачем ты встал? – Она пересекла комнату и села в кресло, стоявшее напротив, как будто специально подготовленное для нее; а может, так оно и было.

– Со мною уже все хорошо. И я не желал говорить с тобою лежа.

– Значит, знал, что я приду?

Он усмехнулся:

– Не сомневался в тебе.

Александра помолчала и спросила:

– Почему ты мне не сказал?

Даниэль ответил не сразу, взял кубок, отпил из него и замер, глядя в сторону. Александра заметила на безымянном пальце его правой руки перстень с гербом и драгоценным камнем – раньше этого перстня не было.

– Так ли нужно тебе было знать об этом? – наконец произнес Даниэль.

– Я считала, что мы доверяем друг другу. Ты знал обо мне все.

Теперь он взглянул на нее.

– А знание обо мне было опасно. Я не хотел, чтобы ты… принимала меня не за того, кто я есть.

– Но ты сын Раймунда. Тебе уже… немало лет. Почему он не признал тебя раньше? Графиня Эшива знала о тебе. Фарис знал. Даже Салах ад-Дин. А мне ты не сказал, – она, как могла, старалась сдержать обиду. – Неужели я ничего не значу для тебя?

– Именно потому, что ты много для меня значишь, я и смолчал.

– Но теперь ты можешь рассказать?

– Да, теперь могу. Спрашивай.

– Как так получилось, что граф Триполийский – твой отец?

Даниэль глубоко вздохнул; пламя высвечивало золотые точки в его глазах.

– Однажды он приехал в Париж и там встретил мою мать, Элоизу де Фонтен. Она принадлежала к обедневшему роду, так сильно обедневшему, что ее отец не прочь был сосватать ее за какого-нибудь господина побогаче, даже обманным путем. Мой дед, можно сказать, сам уложил Элоизу в постель графа Раймунда. Но на следующий день после этого Раймунд спешно уехал в Тулузу, и дед не успел ничего предъявить ему. Граф посчитал этот эпизод незначительным и вскоре забыл о нем. А моя мать понесла. Никто не желал жениться на ней. Потом на свет появился я. Мой дед написал графу Раймунду, сообщив, что у того есть бастард, и граф стал каждый год присылать немного золота на мое воспитание. Золото дед употреблял для своих нужд, а меня воспитывал как придется. – Даниэль усмехнулся. – Если бы не один странствующий монах, прибившийся на время к нашей деревне, вряд ли бы я научился читать и писать.

– Значит, ты все-таки умеешь.

– Я знаю письмо, счет, немного латынь. Это то, чему меня научил монах; всему остальному я учился сам. Моя мать не принимала никакого участия в моей судьбе, будучи женщиной робкой и предаваясь греху уныния изо дня в день. Она умерла, когда мне исполнилось тринадцать, и в день ее смерти я сбежал из дома. Я не мог выносить деда. Сначала я прибился к бродячим артистам, потом – к воровской шайке, где меня научили ловким трюкам. Я бродил по стране несколько лет, иногда попадал в тюрьму, когда местная стража давала себе труд меня изловить, но каждый раз сбегал. Мне было около двадцати, когда я решил узнать, как поживает дед. За время моего отсутствия он умер, наши владения захватил алчный сосед, что ничуть меня не удивило. Однако старый священник в нашей деревне передал мне бумаги покойного деда. Среди них я отыскал письмо графа Раймунда, написанное через два года после того, как я сбежал из дома. Граф писал о том, чтобы меня отправили к нему в Триполи, где я верной службой смогу искупить грехи отца и матери. К тому времени мне надоела моя кочевая жизнь среди франков, и я подумал – отчего бы мне не продолжить ее среди арабов?

– Почему же граф сразу не признал тебя, как только ты прибыл в Палестину? – спросила Александра.