P.S. I Hate You - Уинтер Реншоу

Доллар и сорок два цента – это весьма далеко от стодолларовых чаевых, которые он мне когда-то оставил.

– Почему вы пришли сюда сегодня? – спрашиваю я, уперев руку в бедро и склонив голову набок.

– То есть, простите?

– Почему вы пришли сюда сегодня? – Я повторяю вопрос как можно отчетливее, выговаривая каждый слог.

Исайя хмурится.

– Это какой-то рекламный опрос?

– Почему вы запросили обслуживание у меня? – спрашиваю я.

– Я… не запрашивал.

Сделав глубокий вдох, я потираю виски, потом прижимаю ладонь к неистово бьющемуся сердцу.

– Это какая-то бессмыслица.

– Вы сердитесь насчет чаевых? – спрашивает он. – Обычно я оставляю больше, но вы заставили меня ждать счет в течение пятнадцати минут, и теперь я опаздываю на встречу с клиентом.

– О, так теперь мы намерены притворяться, будто это из-за чаевых, а не из-за того, как ты обращаешься со мной? – спрашиваю я, плотно сжимая губы и ощущая, как щеки наливаются яростным жаром.

– Как я обращаюсь с вами? – Он хмурится, поднимается со своего места и выпрямляется во весь рост. – Мэм, мне кажется, вы меня с кем-то спутали.

Мэм.

Он снова называет меня «мэм».

– Ты что, ударился головой? – спрашиваю я. – Или с тобой случилось что-то вроде того? Я не издеваюсь, это законный вопрос. У тебя амнезия?

Исайя усмехается, словно сочтя это милым, потом качает головой.

– Мы закончили? Меня уже ждут в моем офисе.

В офисе?

Он вернулся достаточно давно, чтобы получить работу в офисе, для которой требуется носить этот костюм…

Он вовсе не только что демобилизовался. Ни в коей мере. И я уже начинаю гадать, был ли он действительно в армии. Это мог быть ложный предлог; может быть, он говорит это всем девушкам, чтобы уложить их в койку, и потом никогда больше с ними не встречаться? Или, возможно, он актер, который таким способом вживался в роль?

Но, опять же, письма, приходившие из воинской части… это не подделаешь.

Бабушка постоянно говорит: «В мире всякой твари по паре», – но до этого момента я не понимала, что она имеет в виду. А сейчас передо мной стоит одна из худших «тварей», которых я имела несчастье знать.

– Прошу прощения, – говорит он, протискиваясь мимо меня и касаясь сильными ладонями моих плеч. Расправив свой пиджак, он бросает на меня еще один взгляд – словно считает меня сумасшедшей, и поворачивается, чтобы уйти.

Я собираю с его стола грязную посуду и отношу на кухню, ругая себя за потраченные впустую дни и бессонные ночи, когда я тревожилась за этого эгоистичного подонка.

Я говорила, что мне необходимо завершение ситуации, но я не знала, что это будет ощущаться так. Я не знала, что такое возможно: не значить ничего – даже меньше, чем ничего, – для того, кто значил для меня так много.