Хозяйка старой пасеки 3 - Наталья Шнейдер

Что ж, пусть уезжают. Баба с возу — кобыле легче. В смысле, минус два едока в доме.

И все-таки — до чего же жаль…

— Как уезжаем? — ахнула Варенька. Похоже, она подошла к окну, услышав крики внизу. — Ты же только что говорил, будто сам отвезешь нас завтра в церковь, и…

— Обстоятельства изменились. Обсуждать нечего. Собирайся, если не хочешь вернуться в Большие Комары в чем есть.

Он зашел в дом. Я отступила от окна.

Минус два едока. Минус одно шило в заднице и один непреходящий геморрой… в смысле, головная боль.

Но почему-то в горле встал ком, не давая дышать.

Я заставила себя встряхнуться. В любом случае я хозяйка, и мне нужно достойно проводить гостей. Может быть, дать что-то с собой, как в поезд?

Да, именно. Именно об этом я могу спросить с чистой совестью.

Стрельцов уже поднимался по лестнице — так торопливо, словно ступени жгли ему ноги. Настолько не терпится убраться отсюда?

— Кирилл Аркадьевич, — окликнула я.

Он обернулся.

— Я могу вам чем-то помочь? Сложить поесть в дорогу или…

— Вы меня очень обяжете, если запишете историю Матрены. Только не в стиле Вареньки, а как протокол допроса. Уделите отдельное внимание… принуждению со стороны свекра и побоям мужа с мотивами оных.

— Поняла, — медленно произнесла я. — Запишу подробно и точно, насколько смогу.

— Но ничего не приукрашивайте.

— Конечно.

— С утра пошлите кого-нибудь за Иваном Михайловичем, пусть осмотрит женщину и напишет заключение. Вышлете на мое имя в Большие Комары.

— Это поможет?

— Если удастся доказать, что муж регулярно избивал ее именно с целью извести, чтобы жениться на другой — это уже не поучение, а истязания. За такое — каторга. Ненадолго, на год-два.

— Потому что не убил? — не удержалась я.

— Да, к счастью. Но каторга, пусть недолгая, дает право подать прошение о разводе. После суда отец Василий проинструктирует Матрену, как это сделать.

Зачем мне это знать сейчас? Суды здесь неспешны.

— Я постараюсь ускорить суд, чтобы бедная женщина, наконец, могла избавиться от этой семейки.

Он будто мои мысли читал.

— Что до… — Стрельцов поморщился, — кровосмешения, доказать его будет сложнее, но я постараюсь.

— Спасибо.

— Это мой долг, — сухо ответил он и устремился вверх по лестнице ровно для того, чтобы столкнуться в дверях с кузиной.

— Кир, ты белены объелся? Я никуда не поеду!

Я не видела снизу его лица, только как он напряженно повел плечами. Казалось, Стрельцов вот-вот взорвется, но когда он заговорил, голос звучал спокойно.

— Варвара, я не прошу твоего согласия. Я ставлю тебя в известность. Точка.

— Глаша, скажи ему!

— Твой кузен отвечает за тебя и желает тебе только добра, — тихо сказала я.

С точки зрения этого мира я действительно неподходящее общество для юной графини, и мне остается только смириться. Не хочу, чтобы у девочки были неприятности из-за меня.

Стрельцов развернулся, глядя на меня с таким же недоумением, как и Варенька. Я выдержала его взгляд. Кажется, у меня начала получаться каменная морда. Учитель хороший попался.

— Граф, чего ты чудишь? — Генеральша тоже подошла к двери. — Ладно самого понесло куда-то…

— По служебной надобности.

— И зачем ты по этой надобности кузину с собой потащил?

— Мы и так злоупотребили гостеприимством Глафиры Андреевны. Вареньке пора возвращаться к родственникам.

Двумя едоками меньше, напомнила я себе.

— Вечереет, — не сдавалась генеральша. — Вы доедете до Больших Комаров глубоко за полночь. Это слишком для барышни ее возраста.

— Испытания закаляют характер, Марья Алексеевна, вам ли не знать?

— Конечно, знаю. Однако, между нами, Кирилл Аркадьевич, иногда я думаю, что предпочла бы остаться незакаленной. К тому же есть разница между испытаниями и… самодурством.

— Мне нужно увезти арестованного. Варвара…

— Поедет в коляске вместе с ним. Вы уверены, что это подобающее общество для нее?

Тон ее изменился. Я моргнула, поняв, что генеральша, которая обращалась к исправнику не иначе как «граф» и «ты», перешла на имя-отчество и «вы».

Марья Алексеевна не спорила. Она выговаривала.

— Вот уж не думала, что неприличные слова из дамских уст для тебя внове или способны напугать. Или ты впервые в жизни обнаружил, что барышни — не эфирные создания и точно так же, как и ты, могут уставать и, устав, не следить за словами? Могут злиться и, разозлившись, ругаться? Или ты думаешь, что твоя кузина настолько глупа, что немедленно повторит услышанное сегодня посреди гостиной?

Вообще-то она и повторила. Не посреди гостиной, но в лицо кузену. Наверное, Стрельцов хотел об этом напомнить, даже набрал в грудь воздуха побольше, но генеральша не была бы генеральшей, если бы дала ему слово сказать.

— А может быть, ты сам, когда рубил горцев, изъяснялся исключительно высоким штилем? Да, Глашины речи сегодня были неподобающими для девицы.

— Не в речах…

— А в ее гневе? Неужто ты дожил до своих лет, не зная, что барышни способны гневаться? Или считаешь, что это плохо? Когда Глаша топор в Савелия швырнула, ты ей за это не выговаривал.

— Тогда…

— Ситуация была другая, — снова не дала ему договорить генеральша. — Да только не бывает двух одинаковых ситуаций. Я много пожила и многое видела. Видела, как в ярости люди хватаются за пистолет. Но схватиться за пистолет — не значит выстрелить.

Стрельцов коротко оглянулся в мою сторону. Я опустила глаза, боясь, что он увидит в них слишком много. Марья Алексеевна тоже сложила два и два, только она, похоже, уверена в моей, то есть Глашиной невиновности. А я — нет.

— И чем упрекать барышню за сорвавшиеся в смятении слова и увозить вторую спешно, будто из чумного дома, ты бы лучше подумал. Если бы спросили меня, я бы сказала, что разъяриться, когда обижают не тебя, — признак большой души.

Он снова оглянулся на меня. Посмотрел на Вареньку.

— Все мы бываем в смятении, граф, — сказала генеральша уже мягче. — Все мы устаем. И, поверь старухе, уставшим и обеспокоенным лучше ничего не решать.

— Я должен…

— Если тебя волнует, что тот мужик в погребе околеет до утра, так запри его в кладовой, там тепло, а снаружи Гришина приставь. Он-то с магией не