Девушки начинают и выигрывают - Натали Крински

— Ее сейчас нет, — слышу я голос Бонни из другой комнаты. — Передать ей что-нибудь?

Пауза — человек на том конце провода отвечает.

— Нет, этого я ей ни за что не передам. Вы ненормальный, больной. Вы это знаете?

Снова пауза.

— Вы этого не знаете? Что ж, я та-а-ак рада, что мне выпала честь сообщить вам… Вам нужно определение понятия «выпала честь»? О-о! Больше не звоните сюда! Шизик! — восклицает она, уже бросив трубку, и возвращается в гостиную, где плюхается на бугристый коричневый диван, который мы купили в «Армии спасения» на первом курсе. Наша гостиная полностью обставлена коллекционной мебелью от «Ле коллексьон сальвасьон»[29]. От нее так и несет шиком примерно 1977 года. Сколько всего оставило на нем свой след! Подготовка к экзаменам. Блевотина. Слезы. Секс. Если бы этот диван мог говорить, он бы сказал: «Отмойте меня».

Бонни откидывает назад голову, отчего ее длинные светлые волосы свешиваются со спинки дивана. Волосы — это лучшее в ее внешности. У меня же лучшее — моя индивидуальность и, согласно последним двенадцати телефонным звонкам, поступившим к нам сегодня, то, что я «активная сторонница проглатывания». Я сказала, не они.

— Кто это был? — осторожно спрашиваю я, не желая услышать ответ.

— Дьявол, — с серьезным лицом отвечает Бонни.

— Бонни, — подвываю я, как можно сильнее растягивая гласные в ее имени, чтобы подчеркнуть свое неудовольствие.

— Я говорила тебе, чтобы ты не писала на эту дурацкую тему, — говорит она, искоса на меня поглядывая.

— Нет, не говорила.

— Говорила.

— НЕТ, НЕ ГОВОРИЛА! — ору я.

— Нечего кричать, — произносит Бонни, — и вообще — вспомни, я сказала, что скорее возьму в рот мясо от бешеных коров.

— Да, но ты не сказала, что мне не стоит об этом писать.

— Хлоя, некоторые вещи не стоит выставлять на всеобщее обозрение. И эта — одна из них.

— И что же это?

— То.

— Что?

— Минет, — почти шепчет она, словно миссис Джонсон в любую секунду может ворваться в нашу комнату и прочитать проповедь о том, что занятие оральным сексом ведет прямиком в ад.

— Бонни, честно, сейчас не время читать мне лекции.

— Знаю, — тихо отвечает она. — Извини. Мне просто нехорошо от всех этих звонков…

— Я думала, что колонка получилась смешной. Несколько рискованной, но все равно смешной.

— Ты всегда думаешь, что это смешно. Потому об этом и пишешь.

— Не всегда. А она была? Смешной, я имею в виду.

— Да.

— Ты смеялась? Вслух?

— Три раза, — с улыбкой отвечает она, — и всем, с кем я говорила, она понравилась.

— Да, потому что всем твоим знакомым двадцать один год.

— Ну, не всем, кому двадцать один, так уж и понравилось.

— Поподробнее.

— Йельские «Студенты за Христа» не в восторге. И те, кто работает в «Йельском консерваторе».

— Потрясающая новость, Шерлок. Что еще в твоих обширных секретных томах?

Бонни лишь бросает на меня сердитый взгляд.

По-видимому, колонка о минете привлекла внимание всех извращенцев по эту сторону от Гарварда. К сведению, Йель расположен к западу от Гарварда. К западу от Гарварда живет очень много людей — от Бостона до Калифорнии, — поэтому Бонни и приходится последние две недели без конца отвечать на звонки. Мы узнали, что республиканцы правого крыла минет не любят. Равно как и те, кому за семьдесят семь и у кого есть дети. Точка.

— Вообще-то есть еще кое-что, — говорит Бонни.

— Да?

— Вероника сообщает, что она еще больший знаток оральной сферы, чем ты.

— Ты можешь просто сказать — «минета»? Попробуй.

— Минета, — ворчливо повторяет она.

— Поверь мне, дорогая, я позволю ей получить этот титул. Какие могут быть возражения. Кстати она, вероятно, права.

— Для нее это все равно что леденец пососать, — бормочет Бонни в редкую минуту моральной слабости.

— Бонни, — предостерегаю я.

— Эта девица отправится в ад бандеролью, — снова бормочет она.

— Успокойтесь, мистер Роджер, это же ваша соседка. А поскольку мы затронули эту тему, напомни-ка мне еще раз, почему ты так не любишь Веронику.

— Сколько у тебя времени?

— Серьезно, Бонс, ведь это ты постоянно говоришь мне, что я слишком пристрастна.

— Так и есть.

— Я соглашусь, но что не так с Вероникой?

— Она злая. И эгоистичная, и наглая, и потаскуха, и недобрая, и избалованная, и…

— Ладно, ладно, я поняла. Извини, что спросила. Снова звонит телефон.

— Ответишь? — спрашиваю я у Бонни со сладкой улыбкой.

— В последний раз, — говорит она и бежит в другую комнату, где оставила трубку.

Через две секунды она возвращается, протягивая мне трубку.

— Это твой папа.

— Привет, папочка! — восклицаю я, на удивление обрадовавшись звонку mi padre[30]. Но не бойтесь, это чувство вскоре исчезнет.

— Хлоя, — сурово начинает он, — нам надо поговорить.

Это всегда дурной знак. Разговоры — это плохо. Разговоры с бойфрендами. Разговоры с преподавателями. Разговоры с родителями.

Я слышу, как на том конце кричит моя мать:

— Дай мне с ней поговорить!

— Успокойся, Чанна, — говорит он.

— Ты слишком спокоен! — верещит она.

Когда он наконец возвращается к телефону, то сообщает, что молодые аналитики из его банка здорово веселились всю эту неделю.

— Правда, папа?

— Да, милая, — сухо ответил он.

Как видно, означенные аналитики получили от своих друзей сообщения по электронной почте с приложением в виде моей прославленной колонки.

Кому понравится прочитать тысячу слов о грязных сексуальных актах, написанных его юной дочерью? Только не Ричарду К. Каррингтону, это уж точно.

— Па-а-а-па! — умоляю я, но безуспешно. Он не слушает. И мою мать, говорит он, необходимо запереть или хотя бы связать, чтобы мы могли поговорить. Ему пришлось отобрать у нее ключи от машины и ее расшитые блестками одеяния, чтобы помешать немедленно помчаться в Йель и потребовать удовлетворения.

Я молчу, пока он привычно упрекает меня в своей обычной, лишенной эмоций, отстраненной манере.