Роза в снегу - Мэри Кэттон

Хью выскочил из-за двери, подпрыгнул и повис на плечах у Алана.

— Я поймал тебя, Черный рыцарь! — издал он воинственный клич.

Люк стремительно выбежал из кухни, окутанный ароматным облаком свежевыпеченного хлеба.

— Мадам! Месье! Вы как раз поспели к завтраку.

— Я не голоден, — буркнул Алан и опустил Хью на пол.

— Извините. Люк, может быть, позже, — сказала Эмма.

Она взяла Хью за руку, и они молча пошли по галерее к гостиной. Подойдя к двери, Эмма приостановилась и крепче сжала руку сына, внезапно охваченная дурным предчувствием.

Лаура сидела в своем кресле. Утреннее солнце изливалось сквозь сверкающие стекла, теплое, желтое, как свежее масло. Оно растекалось по лицу и закрытым глаза Лауры, по рукам, безвольно лежащим на коленях.

Эмма перевела взгляд на мужа.

Он стоял рядом матерью с книгой в руке и глядел вдаль, на вересковую пустошь.

— Бабушка спит? — шепотом спросил Хью.

Эмма закрыла глаза от внезапных жгучих слез.

— Пойди найди Дорис и Бена, — приказала она ласково, но твердо.

— Но…

— Быстро, Хью!

Мальчик побежал. Его торопливые шаги постепенно затихли.

Эмма молча подошла к Алану, который продолжал неотрывно смотреть в окно.

— Похоже, она умерла спокойно, — сказала она и очень неуверенно коснулась его руки.

Он напрягся.

— Мне ужасно жаль.

Он сделал глубокий, судорожный вдох, но на лице не отразилось эмоций.

— Мы только стали ближе… а она покинула меня.

— Она освободилась от боли.

— Она освободилась, — повторил он. — А как же моя боль? Никому никогда не было дела до меня и моей боли.

Его руки стиснули книгу так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Что, черт возьми, мне теперь делать? — прошептал Алан.

Решение увидеть графа Шеридана и просить его дать разрешение похоронить Лауру в фамильном склепе было опрометчивым. Эмма не подумала, какой нелепой покажется эта просьба человеку, который так плохо относился к матери Алана. И все же, как это часто случалось в последнее время, Ральф Шеридан уступил ей, хотя и крайне неохотно.

Эмма вернулась в Шеридан-холл с чувством облегчения, которое мгновенно обратилось в шок, едва она открыла двери дома.

— Он был как безумный, — заявила Молли, выметая осколки стекла, усеявшие пол в холле. — Видела я Шеридана всяким, но таким никогда. Пьян в стельку. Швырял вазы, ломал мебель, как бешеный. Ужас, да и только.

Эмма оглядела разгромленный холл с упавшим сердцем. Жан спокойно стоял среди этого разгрома и руководил уборкой. Какую же сильнейшую душевную боль должен испытывать ее муж, если дошло до такого. О чем она думала, оставляя его сейчас, когда он явно неспособен справиться с потерей?

— Где он сейчас? — спросила Эмма.

— Ушел на конюшню минут десять назад.

Эмма выбежала из дома и помчалась по кирпичной дорожке к конюшням. Бен стоял у двери, собираясь сесть на Ласточку.

— Постой! — крикнула Эмма, и старик оглянулся.

Тяжело дыша, она подбежала к нему:

— Куда уехал мой муж?

— Туда. — Бен махнул рукой в сторону пустоши. — Я еду за ним. Его нельзя оставлять одного в таком состоянии, девочка.

Эмма вырвала у него поводья.

Бен схватил ее за руку:

— Я не видел его таким с тех пор, как умер его отец. Даже и тогда он так не убивался. Тебе нельзя быть с ним одной, милая. Ты же знаешь, как этот чертов нрав может завладеть им.

— Он мой муж, — возразила Эмма. — Он не причинит мне зла. А теперь подсади меня. Бен Коулз, или мне искать подножку?

Бен неохотно подсадил Эмму в седло. Секунду спустя кобыла уже неслась вперед, вытянув шею, в направлении пустоши.

Инстинкт привел Эмму на Стоун-блафф. Лошадь Алана мирно паслась среди высокой травы. Эмма спешилась и, даже не привязав кобылу, пошла вверх по склону к вершине утеса. Она нашла Алана стоящим на краю. Он подставил лицо ветру и заходящему солнцу.

— Как ты узнала, где меня найти? — Голос его звучал невнятно.

Она спокойно подошла, встала рядом и протянула руку.

— Есть более безопасные места для скорби, — сказала она.

— Скорби? Из-за чего мне скорбеть? Из-за того, что Лаура мертва? Тысячи раз в жизни я желал ей смерти. Когда ее здоровье ухудшилось и я поместил ее в клинику, я представлял, как она умрет там, такая же одинокая и несчастная, каким сделала меня.

— Но ты любил ее, иначе не переживал бы так тяжело ее смерть.

Его темные брови сошлись на переносице.

— И ты простил ее, — добавила она.

Алан сосредоточился на каком-то далеком предмете и долго молчал. Каким ранимым казался он в этот момент: ребенок, внезапно осиротевший и так отчаянно одинокий. Как ей хотелось прижать его к груди, стереть растерянность и боль с его лица. Но решится ли она? Поступая так, она рискует всем. Всеми тайнами, которые так отчаянно пыталась скрывать все эти месяцы.

— Она не должна была умирать сейчас, — пробормотал он. — Мы только начали узнавать друг друга. Столько потерянных лет… Боже мой. Все эти годы я проклинал ее. — Он закрыл глаза. — Я хочу вернуть все обратно и не могу.

— Ты смог! Ты сделал это! Последние месяцы ты был так добр и заботлив с ней. Она поняла. Она обрела покой, зная, что ты простил ее.

Он покачал головой и качнулся, чуть не потеряв равновесие. Сердце Эммы едва не выпрыгнуло из груди, когда он на мгновение навис над каменистым обрывом. Она осторожно взяла его за руку и попыталась оттащить от края. Алан выдернул руку.

— Уходи, — пробормотал он пьяным голосом.

— Не уйду, пока ты не отойдешь от обрыва.

Сверкнув глазами, Алан резко повернулся к ней, сбросив камешки с обрыва и заставив Эмму отшатнуться.

— Ты что, не понимаешь?! — закричал он, и его слова эхом разнеслись по пустынной долине. — У меня больше никого нет. Ни семьи, ни единой души, которую я мог бы назвать своей. Я один, черт побери!

— Один? Я твоя жена. Ты не один.

— Жена? Хочешь знать, что мне моя жена? Она — подпись на грошовом клочке бумаги. Она — предмет за столом, который подсчитывает бюджет, цифры и проценты и, без сомнения, складывает дебет с кредитом во сне. Она — мученица, посвятившая свою жизнь отцу и сестре, которым наплевать, жива она или нет! Но для меня у нее не найдется и минуты!