Золотая струна для улитки - Лариса Райт

Длинный перелет, непривычный мороз и неутоленный голод делают свое дело. Андреа засыпает в сырой кровати, завернувшись в свою пуховую шаль и высунув из-под когда-то шерстяного гостиничного одеяла кончик моментально покрасневшего носа.

Ночью ее будит беспокойный шум с улицы. Женские крики, детский плач, мужская ругань свободно проникают в оконные щели вместе с порывами ветра. Андреа открывает глаза, и ей кажется, что кровать куда-то плывет под скрипучее качание старой люстры и позвякивание мутного графина на журнальном столике. Через несколько секунд воображаемый корабль пришвартовывается, дребезжание предметов в комнате прекращается. Не вполне проснувшись, Андреа медленно движется к окну, опирается на подоконник, выглядывает. На улице полно народу, многие босиком, женщины держат на руках укатанных в одеяла детей, старушки в накинутых наспех пальто испуганно крестятся и прижимают к себе какие-то свертки, мужики нервно курят одну сигарету за другой.

Андреа слышит стук дверей в коридоре, голоса, топот… Она не успевает не то что оценить или проанализировать, но даже спросить себя, что происходит, – и тут пол начинает качаться, подоконник выскальзывает из рук, раскрывает и тут же захлопывает свое нутро ветхий шкаф. «Землетрясение!» – мгновенно осознает она. Андреа впопыхах хватает Зойкиного песца, документы, деньги и устремляется к выходу. Она выскакивает на улицу и молча стоит в голосящей толпе. После бесконечных сообщений из Индонезии, после недавнего Сахалина ей действительно страшно. Рядом двое мужчин обстоятельно обсуждают, выдержит ли толчки только что отстроенная двенадцатиэтажка на улице Лермонтова и действительно ли разрекламированная властями новая монолитная конструкция сможет устоять при больших баллах.

– А сейчас большие? – робко интересуется Андреа.

– Не. Не боись. Скорее всего, горизонтальный землетряс. Отголоски какие-нибудь. Балла четыре, не больше. Тут народ привычный. Видишь, многие со скарбом выбежали. Просто стоять на морозе холодно, вот и голосят, ругаются, дети разбуженные плачут. Сейчас постоят, успокоятся и разойдутся.

Минут через десять общий гул стихает, толпа начинает редеть. Толчков Андреа больше не чувствует, она делает несколько шагов и понимает, что пальцы в домашних тапочках (тратить время на натягивание сапог она, конечно, побоялась) не шевелятся.

Долгое нагревание воды в кипятильнике, болезненное размораживание оттаивающих острыми иголками конечностей, прихлебывание обжигающего чая и пятичасовая разница с Москвой не позволяют опять заснуть. До семи утра она проигрывает в голове и проставляет в разлинованном под ноты простом блокноте мелодию ее первой самостоятельно придуманной композиции. Плавные, тихие, доносящиеся издалека звуки постепенно превращаются в тревожный, грохочущий рокот, несущий страх, опасность, растерянность. Ощущение неизбежности беды достигает апогея и неожиданно рассыпается во внезапно наступившем умиротворении, спокойствии и чудом сохранившейся гармонии бытия. Андреа чувствует: она будет еще долго шлифовать и переделывать произведение, но название точно останется неизменным. «El temblor de la tierra»[53], – шепчет она, проваливаясь в тревожный сон. Сибирское утро – московская ночь.