Золотая струна для улитки - Лариса Райт

– Суд удаляется для принятия решения.

Женщина – хранительница счастья Андреа – возвращается через десять минут. Андреа сидит на прежнем месте, забрав у воспитательницы мальчика. Она сжала в своей ледяной от волнения руке его теплую, такую родную ладошку. Ей кажется, что она качается в воздухе и наблюдает за происходящим со стороны. То, что читает судья равнодушным голосом, Андреа не может себя заставить воспринимать как реальность.

«Изучив материалы дела, выслушав доверителя и опросив подателя заявления… суд принял следующее решение: в иске по усыновлению… гражданке… отказать ввиду… Предложить подателю заявления удовлетворить требование суда по предоставлению доказательств о будущем постоянном нахождении ребенка под наблюдением родственников или специалиста соответствующей квалификации. Данное решение может быть обжаловано в суде вышестоящей инстанции в десятидневный срок».

Судья заканчивает декламировать «приговор» Андреа и обращается к воспитателю приказным тоном:

– Заберите ребенка!

Пабло вцепляется в шею окаменевшей Андреа, воспитательница, подгоняемая цепким взглядом начесанной куклы, пытается разомкнуть его руки, тянет ребенка к себе и шепчет Андреа:

– Мы придем вечером к вам в гостиницу.

Андреа благодарно кивает, целует плачущего ребенка, изо всех сил стараясь сдержать подступивший к горлу ком рыданий одуревшей от горя самки, у которой отнимают дитя.

Воспитательница тянет мальчика к выходу, он цепляется за скамейки, пытается вырваться, спотыкается, падает, оборачивается и кричит:

– Мама! Мамочка!

Этот крик проберется в уши Андреа, поселится в ее сознании и будет мучить ее следующие три года почти каждую ночь, но об этом она еще не знает.

Андреа открывает дверь своего номера, ожидая увидеть Пабло, но на пороге – только давешняя воспитательница.

– Где Павлик? – Андреа спрашивает довольно спокойно. Первоначальная истерия от несправедливого вердикта уже прошла. Приободренная адвокатом, она полна решимости подавать новые прошения, снова ходить, снова умолять, снова ждать.

– Андреа, постарайтесь понять, – женщина мнется в тесном тусклом предбаннике, – вам не стоит дольше бороться за Пашу. Надо выбрать другого ребенка.

– Как другого? – Она не хочет другого, ей не надо другого, ей нужен ее сын, ее мальчик, ее Паблито, фотография которого уже полгода украшает ее прикроватную тумбочку.

– Видите ли, мне рассказали коллеги: вчера в детский дом приезжала американская пара, им очень понравился ваш Павлик, и они сделали все возможное, – она делает многозначительную паузу, – чтобы заведующая смогла повлиять на сегодняшнее решение суда.

– Но это мой Павлик! – Андреа прислоняется к стене, чтобы не упасть.

– Андреа, вам придется смириться. Пока вы будете собирать документы для нового прошения, мальчика увезут в Америку новые родители.

Андреа сползает на пол и сворачивается у ног женщины трясущимся клубочком.

– Пожалуйста, пожалуйста, не надо так! – испуганно лепечет женщина, пытаясь поднять ее. – Вас должно утешать, что ребенку будет хорошо. У него будут папа и мама. Значит, это просто не ваш ребенок.

– А какой мой? Какой мой?! Какой???

Андреа отрывает голову от холодных паркетных досок. По мокрым щекам расползается краска, глаза блестят лихорадочным блеском, рот искажен нервной гримасой. Она с силой отталкивает склонившуюся над ней женщину и захлебывается оглушительным, раскатывающимся по всем этажам смехом, который подхватывает и уносит за собой звук первой весенней грозы.