Право на одиночество - Анна Шнайдер

Странно, но если ни Молотова, ни Антона, ни даже Светочку я слышать не желала, то голос моего начальника, наоборот, хотелось…

И я сняла трубку.

– Алло.

– Наташа? – в его голосе слышалась тревога. – Скажите мне, где вы сейчас?

– Я?.. – мне слабо соображалось. – Где-то. Где-то я точно есть…

– Наташа, посмотрите адрес на ближайшем доме, если вы на улице. Спросите адрес, если вы в квартире. Слышите? И скажите мне этот адрес! Мигом, марш!

Почему-то его командный тон меня не обидел, наоборот – я тут же поднялась со своей заледенелой скамейки и пошла к выходу из сквера. Вышла, поглядела на табличку дома напротив и продиктовала адрес Громову.

– Так, – он напряжённо думал, – сейчас пойдёте вправо. Буквально через пять минут увидите по левую сторону улицы кафе с розовой вывеской. Войдёте туда и будете меня ждать. Поняли? И только попробуйте ослушаться!

Мне было всё равно. Я положила телефон в сумку, не обращая внимания на его отчаянное трепыхание – кто-то ещё решил потревожить моё одиночество – и медленно побрела к этому кафе.

Нашла. Вошла, села, заказала чай. И только мне его принесли, и я сделала первый глоток, как увидела, что в кафе входит Громов. Чёрный, как туча.

Подошёл, сел со мной за один столик.

– Наташа? – я подняла глаза, услышав своё имя. Некоторое время он молчал, изучая моё лицо, а затем взял меня за руку и спросил:

– Вы давно ели?

– Недавно. Вчера утром.

Максим Петрович сжал мои пальцы. Кажется, он едва сдерживал холодную ярость. Только вот на кого он злился?

– Максим Петрович, – я облизнула губы, – вы на меня злитесь? Но что я сделала? Я вроде отпросилась на сегодня…

– Ты вообще представляешь… – я даже немного испугалась, когда Громов пересел на диван рядом со мной. Теперь я сидела так близко, что наши бёдра соприкасались. Но ему точно был безразличен этот факт. – …Ты вообще представляешь, как мы со Светой волновались?! Когда ты ушла в четверг, я ещё ничего не знал. А минут через пятнадцать, когда Света вернулась из канцелярии и всё мне рассказала, я понял, какую ошибку совершил, отпустив тебя. Ты телефон зачем отключила?!

Он схватил меня за плечи, заставляя смотреть в глаза и не отворачиваться. Да я при всём желании не могла бы отвернуться. Просто потому, что не хотела.

– Максим Петрович, – прошептала я (на больший децибел меня не хватило), – пожалуйста, простите…

Внезапно Громов как-то обмяк. Отпустил меня, но лишь для того, чтобы секундой позже крепко обнять и прижать к груди.

– Я вот чего не понимаю, Наташа, – заговорил он уже спокойнее. – Чего ты так переживаешь? Ты ведь не любишь Молотова. Ну поспорил, но это ведь к тебе не относится, только его представляет в невыгодном свете. Зачем же ты так?

Громов аккуратно поднял моё лицо и посмотрел в глаза, ожидая ответа. Я облизнула губы, пытаясь собраться с мыслями.

– Помните наш разговор в Болонье, Максим Петрович? Вы тогда сказали, что мне нужно проснуться… Попробовать жить, дышать, чувствовать… И когда Молотов начал за мной ухаживать, я подумала… Быть может, стоит поверить? Хоть раз в жизни довериться другому человеку, ответить на его ухаживания… И я решилась. А когда узнала об этом пари, то поняла, что всё напрасно. И во мне, внутри, будто что-то разбилось…

Я говорила всё тише и тише. А Громов становился всё мрачнее и мрачнее.

– Я доверяла ему, Максим Петрович, – я усмехнулась. – Глупо, правда? Но я подумала – всю жизнь была умной, хоть раз глупой побуду… И что? К чему это привело? Лучше бы уж… как раньше…

Я отвернулась, чтобы не видеть его серых глаз, которые сейчас будто почернели. Но Громов очень осторожно опять повернул к себе мою голову и аккуратно стёр со щеки следы слёз. Надо же, а я даже не заметила, что начала плакать.

– Это я виноват, – тихо сказал он. – Это из-за меня ты решила поверить Молотову. Прости, я… просто не думал, что ты воспримешь мои слова настолько серьёзно.

Удивлённо поглядев на Громова, я ответила:

– Максим Петрович, я всегда воспринимаю вас серьёзно… Все ваши слова…

Я почувствовала, что его объятие стало чуточку сильнее. Надо же… Сижу здесь, в обнимку с собственным начальником…

И тут меня обдало жаром. Возвращалось прежнее состояние. Каждая клеточка моего тела вдруг ощутила присутствие единственного человека, чья близость вгоняла меня в трепет, и будто застонала в предчувствии чего-то хорошего. Иголочки… такие родные иголочки, но теперь они пронзали не только мою руку. Я чувствовала, как затуманивается зрение, как слабеют ноги, но при этом почему-то продолжала очень чётко видеть перед собой лицо Громова, его глаза, вдруг как-то непонятно вспыхнувшие.

– Вам надо поесть, – услышала я его голос будто издалека. – Вы совсем на ногах не держитесь.

Я кивнула. Но выпускать меня из объятий Максим Петрович почему-то не спешил. А я с горечью заметила, что он опять перешёл на «вы». Чёрт! А мне так нравилось, когда он мне «ты» говорил.

– Наташа, я хочу, чтобы вы поняли… – я так горестно вздохнула, что он удивлённо вскинул брови. – Что такое?

– Называйте меня на «ты», – осмелилась я. – Пожалуйста.

– Хорошо, – всего на миг Максим Петрович улыбнулся. – Я хочу, чтобы ты поняла – тот мой совет… насчёт пробуждения… и доверия… Понимаешь, доверять надо тому, кого ты знаешь, в ком не сомневаешься, кто тебя никогда не предаст. Как говорят – доверяй, но проверяй. Не бросайся на всех подряд. Молотов, конечно, не самый худший вариант, но поверь мне, он бабник, каких поискать. А ты… такая молодая, милая, такая нежная…

Ой, я теряю ход его мыслей. Да и сам Максим Петрович, кажется, тоже слегка потерялся. Он замолчал, смотря мне в глаза, а потом поднял руку и прикоснулся к моим губам.

Это было похоже на… обжигающе горячий чай в зимний вечер. Я прикрыла глаза, наслаждаясь этими прикосновениями.

– Такой прекрасный цветок, который каждый мерзавец готов сорвать и втоптать в грязь только за то, что этот цветок смеет быть прекрасен телом и душой… – пальцы переметнулись на щёку, затем на шею, затем… ой!

Я распахнула глаза, не понимая, как такое может быть. Увидела странную улыбку Громова, его глаза, которые опять потемнели, но только уже не от гнева.

– Да, Наташа, – сказал он с какой-то странной грустью, – даже для меня ты – искушение, которое очень трудно преодолеть. Хотя я раньше думал, что это невозможно…

Его рука только на миг перешла границы дозволенного, а затем Громов убрал её, осторожно обхватив мою шею.

– Ты не боишься меня? – интересно, почему же у него такой грустный голос.

– Нет, – я попыталась улыбнуться, и, кажется, у меня это получилось, хотя я почти не могла соображать из-за этих его прикосновений. – Максим Петрович, вы не тот человек, которого мне следовало бы опасаться… Я о вас очень хорошего мнения. Вы… честный человек.