Король рейтингов - Надежда Мамаева

– Я разберусь с ней, – коротко бросил Давид и опрокинул в себя пятьдесят грамм.

Ева же не пила, только скромно кусала колбаску. Заметив это, я вопросительно взглянула на Давида, и тот без слов кивнул. И улыбнулся. Широко и искренне. Кажется, только сейчас он до конца осознал, что легко из-за ревности или корысти бывшей мог лишиться их с Евой ребенка.

– Так, кажется, коньяк на исходе, – прикинул Давид. – Да и салатик бы не помешал. Схожу-ка я. А то, чувствую, разговор еще не скоро закончится, а мне нужно успокоительное.

– Дорогой, ты мог бы послать шофера. Все равно он сидит внизу в машине, – чуть удивленно предложила Ева.

– Нет. Я хочу прогуляться, – возразил дорогой.

– Тогда купи мне еще… – Ева задумчиво замолчала, а потом сглотнула: – Пару лимонов!

– Пожалуй, я тоже прогуляюсь с тобой, – кивнул Дэн Давиду.

Так мы остались с Евой одни. Правда, пришлось выразительно пнуть под столом Шмулика. И тот, все поняв, подхватил тарелку с колбасой и удалился в свою комнату.

Едва входная дверь захлопнулась, подруга произнесла своим особым тоном:

– Ну, теперь рассказывай все. Все!

Дэн

На работе я всегда знал, как поступить. Как управлять мнениями, симпатиями, желаниями миллионов. Но сейчас не знал. Как вернуть рыжую? Как все исправить? А ведь Давиду удалось. И удавалось не раз. Приручить, удержать ветреную Еву. Женщину-ртуть. Он казался простым, но в то же время удивительно мудрым.

А я был дураком и кретином. Горечь сожаления разъедала горло, будто отрава. Единственное, что я знал точно: если сейчас уйду, оставлю рыжую, то не смогу больше вернуться. Она не пустит. Потому что не простит. Хотя я ее не предавал. Но хотел. Вначале. Когда еще не понял, насколько она мне дорога.

А виной всему чертов ежедневник. Вести учет девиц с подстроенными проверками – полный идиотизм и дурость, занятие для прыщавых юнцов с гормональным кризисом в башке. А со стороны смотрится и вовсе гадко. Кому и что я хотел доказать? Что все бабы – стервы по умолчанию? Так сам выбирал лишь тех, к кому не мог привязаться по-настоящему, на кого наплевать. Почему? Да потому, что у них не вышло бы провернуть со мной то, что моя мать сделала с отцом. Доосторожничал, допроверялся: когда судьба столкнула меня с рыжей – не понял сразу, что она – та самая, единственная. И другой мне не нужно.

– Давид, скажи, как удержать ту, которую любишь? Как заслужить ее прощение, если накосячил?

– По-крупному? – испытующе взглянул Давид.

– Крупнее не бывает. Это даже не измена. Хуже, – признался честно, глядя не на него, а вперёд.

В воздухе кружились листья – осколки осени, простой и непонятной одновременно. Такой же, как сама наша жизнь.

– Тогда всегда будь рядом с ней. Даже если она не видит. Особенно если не видит. А еще – оберегай ее. Словами и поступками. Согревай поцелуями, руками, чувствами. И она оттает. Обязательно оттает. Не сразу. Через неделю, месяц, год или годы. Просто будь терпелив. Если она – та, единственная, то поверь, ожидание того стоит.

Мы вместе шли по улице. Под ногами шуршала осень. Она дышала в лицо, обнимала ветром, ткала невесомые паутины надежд, бросала пригоршни янтаря и рубинов, срывая их с ветвей. И все вокруг буквально кричало мне о рыжей. Той, которую я не мог и не хотел потерять.

* * *

Мой отпуск закончился так же внезапно, как и начался. Начмед выдернула меня из него, как репку сказочная толпа из бабки-дедки-жучки. Причем звонок был в духе: «Убий, ты почему не на работе?» Оказалось, что, вопреки или благодаря скандалу в интернете, будущие мамочки прямо-таки жаждали, чтобы роды у них принимала именно я, врач-блогер. Вот так. Ни больше ни меньше.

Начальство сначала отнекивалось, ссылалось на то, что у сотрудника плановый отпуск, тихо материлось и зверело. И наконец в один из дней не выдержало. Как итог – теперь материлась я, стоя с пулевыми щипцами в руках.

Хотя не только про себя материлась, глядя на рулон туалетной бумаги, который роженица крепко держала в руках, еще и нет-нет да и подхихикивала. А дело все в том, что эта конкретная мамаша решила, что ей перед рахмановкой нужно непременно посетить туалет по-большому. Так и заявила акушерке, которая ее в родовую повела: «Щас в туалет схожу и приду». И на увещевания, что она уже рожает, реагировать отказалась. Категорически.

Благо Мария Семёновна была дамой в теле: подхватила под мышки засранку, у которой вот-вот должен был ребенок появиться, и буксиром потащила в зал. Та упиралась, кричала, размахивала рулоном с туалетной бумагой…

Когда роды закончились и хозяйственную мамашу, которая так и не рассталась с изрядно потрепанным рулоном, отвезли в послеродовую, я все же прыснула.

– Дана Владимировна, ты чего? – не поняла Мария Семеновна.

– А теперь вдохни поглубже и на схватке выдохни жопой… – процитировала я ее пламенное наставление.

– Так помогло же… – развела руками та.

– Я это запомню… – Я не могла перестать улыбаться.

– Запомни-запомни. И в интернетах своих можешь написать, – проворчала акушерка. – А то они наслушаются на своих курсах по дородовой подготовке, как дышать… А как ребенка из себя вытолкнуть – нет.

– Напишу, обязательно! – расхохоталась я.

Не сказать, чтобы в моей жизни что-то особо изменилось. Все те же ночные дежурства, дисеры, которые я писала за себя и за того парня. К слову, писала на ноуте, который починил Дэн. Так починил, что даже с корпуса подозрительно исчезли все царапины. Я сильно сомневалась, что ноут мой, и не хотела брать, но… Увы, таблицу эксель в гордости не построишь и винду на самоуважение не установишь.

В итоге ноут я все же взяла, не пуская Дэна дальше порога. Причем дверь он не открыл своим ключом, а позвонил в звонок. Думала, отдаст и уйдет и я его больше не увижу. Но нет.

Дэн встречал меня каждую смену. Не с цветами. Не на байке. Приезжал на машине и стоял, ждал, пока я спущусь. И если я сначала проходила мимо, то однажды, в проливной осенний дождь, не выдержала и села.

Хотя даже если бы и не хлестало с небес, словно кто-то вспорол брюхо свинцовой туче, я бы все равно села. Потому что поняла, что скучаю по нему, такому удивительно настойчивому.

А после… Мы узнавали друг друга заново. Дэн привыкал к тому, что я могу среди ночи сорваться и умчаться в свою больницу, что могу быть злой, уставшей, бешеной… Хотя нет, последнее он уяснил раньше. Как-никак я разгромила его квартиру. Основательно.

Он принял меня такой… Со всеми особенностями моей натуры и моего ремесла. А я смирилась с тем, что моя любовь и мое наказание – не скромный учитель информатики, а тиран и деспот на работе. Правда, талантливый деспот. И упёртый: он не стал бросать мой блог, требовал каждую неделю с меня несколько заметок. И я писала. Потому что в наш век просвещения слишком много ереси, под которой может легко потонуть правда. Приходилось быть категоричной: отваром чистотела не вылечить рак на четвертой стадии, суточное голодание не поможет грудничку при аллергии, мантры не ликвидируют септический шок.