Вопреки, или Ты меня не купишь - Диана Билык

Есения

Я не помню, как прожила последние семь дней. Все было, словно в тумане. Холодном, мерзком, одиноком.

Не помню, что я говорила, когда меня о чем-то спрашивали, не помню, как шла, когда куда-то вели.

Дождь не прекращался, затопил узкие улочки грязью, размыл красоту французской осени серостью, добрался до души и бесконечно срывался с ресниц горячими каплями. А Париж… Париж для меня стал городом боли и, глядя в круглое окошко самолета на утренний горизонт, я знала, что ни за что и никогда больше сюда не приеду на отдых или ради развлечения.

Только на могилу друга.

Только прижаться щекой к холодной плите и просить бесконечно прощения, что не услышала его последние слова.

Я мечтала выплакать все слезы, что во мне были, выдернуть боль из груди, потому что я больше не могла выносить это, меня будто в мясорубке прокрутили.

Андрэ… Почему? Почему ты? Кто хотел твоей смерти?

Ничего не выяснили. Стреляющий был переодет в закрытую одежду с капюшоном. Как охрана его пропустила, никто не знает. Он стоял спиной к камерам, не мелькнул в кадре ни разу, будто знал расположение каждой и, пока была паника, легко скрылся.

Но хуже всего, что смерть Флобера всколыхнула общественность. СМИ кружили вокруг нас с мужем, как мошки, задавали меткие вопросы, жалящие в сердцевину моей боли.

— Он ваш любовник, госпожа Волгина?

— У вас были с ним отношения до замужества?

— Ходят слухи, что вы вышли замуж по расчету. Как прокомментируете?

Егор и другие охранники почти не спали, дежурили по четверо возле нас с Ренатом, отгоняли назойливых журналюг, но я мало что замечала… Смотрела под ноги, когда мы с Ренатом куда-то выходили, прятала опухшее от слез лицо, в другое время тревожно спала или горько плакала и не желала говорить. Ни с кем. На звонки родных не отвечала, на мужа не реагировала. Мне было все равно, что будет дальше.

— Сеня, — Волгин взял меня за руку, переплел наши пальцы, его горячие, мои холодные, и притянул мою кисть к своим сухим губам. — Пить хочешь?

Я мотнула головой, слезы сорвались с ресниц и рассыпались в разные стороны.

— Я знаю, что тебе больно, милая… но… хватит. Тебе нужно нормально поспать и поесть.

— Он единственный верный друг, — я впервые за неделю смогла что-то сказать и поднять на мужа глаза. — Был…

— Мы все когда-нибудь умрем, — поддержал Ренат как-то загробно, зыркнул на меня, словно скрывает что-то, но в глубине его глаз, кристально серебристых, глубоких, я видела искреннюю поддержку. Ту, которой не было в родных, когда ушла бабушка.

Я кивнула, поджав губы до сильной боли.

Знаю. Прекрасно знаю, что жизнь — болезнь со смертельным исходом. Но от этого не легче, ведь Андрэ имел право быть счастливым до старости.

— Не могу смириться, — я закрыла лицо ладонями, чтобы снова не разрыдаться. Кажется, из моих клеток ушла вся влага, и плакать больше нечем.

— Это и не нужно, — тихо пробормотал Ренат. В его трогательном тоне было столько печали, что я приоткрыла руки и посмотрела на мужчину. Он, опустив голову, пересчитывал свои сцепленные руки. Его пальцы от напряжения побелели.

Он ведь тоже потерял. Возможно, ту, с которой хотел прожить всю жизнь. Ему пришлось несладко, а сейчас он терпеливо выдерживает мои истерики и держится лучше меня. Как я была неправа на его счет.

— Прости, что я… тогда… о твоей жене. Я не хотела сделать тебе больно.

Ренат повел подбородком, уголок губ знакомо дернулся, а муж бодро предложил:

— Проехали. Давай, Сеня, съешь хотя бы салат, — Волгин подвинул ко мне пиалу, но я отвернулась — подташнивало уже второй день. — Могу столового вина предложить. Или…

— Водки, — бросила горько я, но знаю, что это не поможет.

— Извини, — Ренат поднялся, отошел к бару, достал два бокала и бутылку красного стекла. — Вдруг ты беременна, нельзя крепкое. Да и не думаю, что от водки легче станет.