Хризолит и Бирюза - Мария Озера

Она молчала. Я — тоже. Слова застревали, как кости в горле.

Я ощутила, как в груди поднимается горячая волна — смесь злости, боли, предательства.

— Ты знала, — повторила я чуть тише. — Знала, что ты для меня значишь. Знала и всё равно молчала. Скрыла правду, как будто она была чем-то, чем можно распоряжаться.

Мне казалось, она должна отвернуться. Стыдливо опустить глаза. Сделать хоть что-то человеческое. Но она лишь выпрямилась.

Её рука, которую я всё ещё сжимала, легко выскользнула из пальцев. И тут она… улыбнулась. Совершенно спокойно. Мягко. Почти ласково.

Я отшатнулась, как от удара.

— О чём ты говоришь, Офелия? — произнесла она наконец. Голос был низкий, обволакивающий, как у женщины, поющей колыбельную. — Конечно, я знала, кто ты.

Она протянула руку и смахнула слезу с моей щеки — быстро, как мать смахивает крошку с лица ребёнка.

И её слова…

Они были как удар и как утешение одновременно.

Я стояла молча. Всё внутри разрывалось. Между благодарностью и яростью. Между тем, что я была для неё… и тем, что она от меня утаила.

Криста, стоявшая рядом, окаменела. Я чувствовала её взгляд, но не могла на него ответить. Это был урок, который я не хотела принимать. Но теперь — выбора не оставалось.

— Я же тебя вырастила. Оберегала от мира, где царят ложь и предательство, — тихо произнесла Жизель, опуская изумрудный взгляд сперва на Кристу, а потом — снова на меня.

Её голос всё ещё был спокойным, выверенным, как у женщины, которая привыкла командовать — не криком, а тоном. Но за словами звучала тяжесть — словно они пробивались сквозь годами возведённую стену.

Я не двинулась с места. Но и не могла больше молчать.

— Ты думаешь, что оберегала меня? — мой голос дрогнул. — Изолировав от жизни? От самой себя?

Жизель быстро посмотрела по сторонам, заметив, что на нас начали поглядывать. В её взгляде промелькнуло что-то вроде тревоги — может, впервые за всё время. Она резко взяла меня за руку — крепко, как в детстве, когда я пыталась вырваться, — и повела прочь от толпы, в сторону дальнего коридора у галереи.

— Не здесь, — прошептала она с нажимом. — Не при всех.

Мы свернули в боковой закуток, почти у колонны, где тень скрывала нас от чужих глаз. Только там она отпустила мою руку. Я отдёрнула её с силой.

— Мне нужно было знать правду, — повторила я, уже срываясь.

Жизель нахмурилась. Изумрудные глаза заискрились — не от слёз. Это была та старая злость, которую она всегда держала в узде.

— Знать правду? — произнесла она холодно. — Правда — это то, что люди используют как нож. Я хранила тебя, потому что Верхний город рвёт таких, как ты, на куски. Ты была ребёнком. Я тянула время, сколько могла. Потому что знала: стоит тебе войти в этот мир — и его двери захлопнутся.

— Но теперь ты уже не можешь меня остановить, — прошептала я.

Моё дыхание сбилось. Я не знала, во что верить — в предательство или любовь.

Сердце било в висках, а в глазах Кристы застыл ужас. Она не знала — и, может быть, теперь тоже боялась.

Жизель шагнула ближе, её голос стал совсем тихим:

— С самой первой ночи. Я держала твою жизнь в ладонях — и молилась, чтобы ты не узнала слишком рано. Потому что знание — это огонь. А ты слишком горишь, Офелия.

Внутри все разрывалось. Где-то между гневом и благодарностью. Между тем, кем я была — и кем могла бы быть.

Мир рушился.

А я стояла на его обломках — и впервые не знала, кем хочу быть дальше.

Криста, стоявшая между нами, казалась потерянной, точно ребёнок, оказавшийся в чужом доме, где рушится то, что казалось нерушимым. Она переводила взгляд с одной на другую, в её глазах была паника — и сочувствие.

Я прикусила губу, чтобы не сказать больше. Чтобы не закричать.

Жизель же вдруг изменилась. Её лицо стало прежним — игривым, почти беззаботным. Она легко, даже по-матерински, коснулась плеча Кристы и произнесла с той небрежной бодростью, которую я знала с детства:

— Девочки, нечего тут разводить сентиментальности. Идите работайте! Деньги, знаете ли, с неба не падают.

Она подмигнула мне, как будто мы только что обсуждали новых клиентов, и уже через миг исчезла в толпе, оставив за собой только аромат духов и ощущение опустошённости.

Я не могла дышать.

Словно мир, в который я так стремилась, вдруг закрылся передо мной — не дверью, а стеной.

Я прошла мимо Кристы, провожающей меня удивленными глащами, переступила через влажный пол от разбитого бокала, который уже убрали официанты, и, не оглядываясь, поспешила к выходу. В сад.

На воздух.

Туда, где ещё оставалось небо.

Хотя, учитывая, насколько близки они с Жизель… и насколько та коварна, — я бы не удивилась, если Кристу можно было чем-то шантажировать. Но чем? Что могло быть у девушки, выросшей в грязных задворках Нижнего города, такого, что позволило бы держать её в узде? Более двадцати лет Жизель замужем за Марксом. И если Криста действительно знала это — как она могла так долго молчать, зная, кто я? Зная всю мою историю?

Чем больше я оглядываюсь назад, тем яснее понимаю: у меня никогда не было рядом человека, которому я могла бы довериться. Ни одного. Я всегда была одна. Настоящее одиночество — не тогда, когда вокруг пусто, а когда в толпе не найдётся ни одного, кто услышит.

Это осознание ударило по мне так резко, что я, казалось, даже забыла, как дышать.

Выйдя в сад, я почувствовала, как полуденное солнце бережно касается лепестков цветов. Всё вокруг было по-прежнему: деревья шептали на ветру свои вечные сказки, лепестки колыхались в такт дыханию земли, а небо сияло так спокойно, словно не знало ничего о разрывающем сердце. Всё было прекрасно. Всё — кроме меня.

Я нашла опору в мраморной статуе полуголого мужчины, уцепившись за холодный камень, словно он был единственным, что не мог меня предать. Моё дыхание сбилось. Грудь вздымалась, ноздри расширялись судорожно, но воздух всё-таки проникал в лёгкие, постепенно отвоёвывая у паники контроль.

И в этот момент — рука. Тёплая. Тяжёлая. Я не повернулась — не нужно было. Я сразу поняла, что это Лоренц.

— Офелия, — его голос был тише привычного. В нём не было ни игривости, ни театральности. Только забота. — Ты так утонешь в своих мыслях.

Я не ответила. Я не могла.

Я просто развернулась к нему и