Хризолит и Бирюза - Мария Озера

Я, конечно, не могла сказать, что хорошо знала своего отца. И всё же иногда мне казалось, что за его молчанием, за каменным выражением лица скрывается нечто большее, чем просто холодное безразличие. Быть может, внутри него жили чувства, о которых он не осмеливался говорить — не потому что их не было, а потому что признать их значило бы выдать слабость. А слабость, как я усвоила с самых юных лет, в его мире приравнивалась к поражению. Мир, в котором он жил, дышал и правил, чтил честь и силу, но презирал сострадание.

Я нередко пыталась представить, каким он был наедине с собой, без этих тяжёлых напластований социального долга, маски уверенности и вечного контроля. Быть может, он страдал, но страдал молча, по-своему, не зная, как выразить это иначе, кроме как отстранённостью. Быть может, его верность — как императору, так и стране — не была показной, но глубокой и выстраданной, просто скрытой под слоями выученной сдержанности. Возможно, именно она и не позволила ему шагнуть в сторону от бесстрастного фасада. А может, он просто никогда не умел по-другому.

Но тогда, как горько осознавать, что, даже исполняя свою роль, даже стоя среди сотен скорбящих, он оставался одинок.

Когда глава духовенства дочитал последние строки надгробного напутствия, его голос, дрожащий от ветра и усталости, обратился к толпе, но глаза были обращены к одному:

— Слово предоставляется регенту и кузену Его Величества — герцогу Ольгарду Марксу.

Глава XVII

В императорской зале был устроен траурный банкет. Всё происходящее напоминало фарс, тщательно завёрнутый в дорогие ткани приличий: лёгкий звон бокалов, приглушённые разговоры, музыка, играющая на грани приличия.

Шампанское дрожало в моих руках — то ли от холода, то ли от внутреннего тремора. Я стояла в углу, отрезанная от шумной толпы, и уже пила четвёртый бокал. Нижняя губа снова оказалась зажата между зубами — это стало единственным способом сохранить самообладание. Последние дни обрушились на меня лавиной. Слишком многое, слишком быстро. Я не успевала осознать, где правда, где ложь, где добро, а где его искусный двойник. Почему один человек погиб, а другой жив? Почему те, кто не были знакомы, ненавидят друг друга так, будто родились врагами?

В императорской зале был устроен траурный банкет. Всё происходящее напоминало фарс, тщательно завёрнутый в дорогие ткани приличий: лёгкий звон бокалов, приглушённые разговоры, музыка, играющая на грани приличия.

Шампанское дрожало в моих руках — то ли от холода, то ли от внутреннего тремора. Я стояла в углу, отрезанная от шумной толпы, и уже пила четвёртый бокал. Нижняя губа снова оказалась зажата между зубами — это стало единственным способом сохранить самообладание. Последние дни обрушились на меня лавиной. Слишком многое, слишком быстро. Я не успевала осознать, где правда, где ложь, где добро, а где его искусный двойник. Почему один человек погиб, а другой жив? Почему те, кто не были знакомы, ненавидят друг друга так, будто родились врагами?

Искала взглядом опору — хоть кого-то, чьё лицо принесло бы облегчение. И тогда я заметила рыжее пятно у противоположной стены — Криста, стоявшая рядом с каким-то мужчиной. Будто уловив мой взгляд, она на миг наклонилась к нему, что-то сказала, и поспешно направилась ко мне.

— Святой Род, Офелия, да ты белее мела, — воскликнула она, обнимая меня за плечи и заглядывая в глаза. Её синие, глубоко тёплые глаза всегда напоминали мне море — то самое, что я видела однажды с Лоренцом у маяка. В её взгляде была тревога, та редкая, настоящая забота, которую невозможно сыграть.

Я попыталась изобразить улыбку, но мышцы лица не слушались. Криста сжала мои плечи, будто хотела передать мне часть своей силы — и, к удивлению, это сработало. Я почти подавила нарастающий ком в горле, почти.

— Я правда не знала, Офелия… — прошептала она, и в голосе её прозвучало нечто странное, будто она скрывала больше, чем говорила. Но я доверяла ей. Мы вместе прошли улицы Нижнего города, крали фрукты с редких деревьев у ратуши, дрались с дерзкими мальчишками и умывались речной водой.

— Мне жаль, что я не узнала раньше, — добавила она, — но…

И вдруг её лицо озарилось широкой, почти торжественной улыбкой.

Я вскинула на неё вопросительный взгляд. Вокруг звучала музыка, изящная, тонкая, но казавшаяся теперь чуждой, слишком далёкой от бури, что клокотала во мне.

Криста склонилась чуть ближе, и, понизив голос, произнесла с трепетным восторгом:

— Офелия, ты ведь понимаешь, что теперь можешь на многое претендовать? Подруга… ты ведь голубых кровей.

Слова ударили, как гром, и я вдруг осознала, что пальцы ослабли. Бокал выскользнул из рук и с глухим звоном разбился о мраморный пол, разлетаясь прозрачными осколками. Шампанское, будто кровь, растекалось по камню, поглощая в себя дрожь, сомнение и ту самую мысль, которую я ещё не успела принять

Криста нервно улыбнулась, но её глаза — ясные, внимательные — метались по моему лицу, словно пытались заглянуть внутрь, туда, где всё только что треснуло, как тот самый бокал у наших ног.

Этого просто не может быть. Голубая кровь? Нет.

Моя грудь сжалась, дыхание участилось, руки дрожали. Сердце стучало в висках так оглушительно, что всё остальное — шум зала, музыка, шёпоты — пропали. Мир расплылся в неясности.

— Что с тобой, дорогая?

Тут к нам приблизилась Жизель. Её появление было, как удар по нерву — без слов, без приглашения, но слишком своевременно. Я метнулась к ней, схватила её за запястье и, даже не поднимая голоса, прошипела:

— Ты знала, кто я.

Гул в зале стих. Несколько человек обернулись на звук разбитого стекла, но, увидев Жизель, Кристу и меня, поспешили отвести взгляд — как будто прикоснулись к чему-то слишком личному. Лишь кто-то из прислуги молча склонился, начав подметать осколки.

Жизель не отпрянула. Не удивилась. Она смотрела на меня спокойно, как будто всё предвидела. В её глазах не было испуга. Только печаль. Это не было вопросом. Лишь утверждение — острое, как лезвие. Мы замолчали. Вокруг что-то происходило, но до меня это не доходило.

Я смотрела на неё — на женщину, которая была для меня всем. Наставницей, тенью, отголоском материнской ласки, которой мне не досталось. Она вытащила меня с самого дна, вылепила меня из грязи. Я боготворила её — а она,