Хризолит и Бирюза - Мария Озера

Он медленно подошёл ближе и, неуверенно, словно в последний раз сомневаясь, потянулся к моей руке. Его пальцы были тёплыми, но дрожь в них выдавала волнение, которого он так старательно не показывал. Лоренц пытался заглянуть в мои глаза, но словно не мог решиться. Я видела, как внутренний узел в нём затягивается всё туже.

Он отвернулся, будто надеясь найти слова в пейзаже за пределами садового лабиринта. Там, за пеленой дождя, что-то мелькало — призрак прошлого, тень истины или просто его собственное отражение. Я подошла ближе, коснулась его руки и сцепила наши пальцы в замок. Он вздрогнул.

— Скажи, — прошептала я. — Пока я ещё могу слышать.

Он выдохнул. Не глядя на меня, но словно разговаривая с самой судьбой, прошептал:

— У императора… есть наследник.

Глава XVIII

Слова Лоренца сопроводил оглушительный раскат небес — будто сама природа подтверждала серьёзность его признания. Я вздрогнула и, не сдержавшись, прижалась к нему. Его тепло дарило мгновенное, обманчивое утешение, но взгляд я подняла с немым вопросом: что дальше?

Он молчал. И тогда я, едва отстранившись, достала из сумочки смятую фотографию — ту самую, что нашла под портьерой в Шато, в покоях императорской ложи, когда все уже разошлись и осталась лишь тишина, насыщенная смертью. Я не успела рассмотреть находку тогда — просто сунула её в сумку, будто предчувствуя, что время этой тайны ещё не пришло. Но утром… она лежала поверх всех вещей, как нечто, что само просилось быть найденным.

Я развернула фотографию и, глядя на знакомые черты, прошептала:

— Это… Агнесс Гарибальди, Лоренц?

Имя, произнесённое с неуверенной интонацией, дрожало, как капля на кончике ресниц. Лоренц поднял на меня удивлённый взгляд, а затем — на снимок. Его лицо исказилось от узнавания. Он аккуратно, почти с благоговением, вынул фотографию из моих пальцев и, вглядываясь, замер. Снимок был не просто клочком прошлого — он был ключом, печатью, порталом в события, которых никто не должен был помнить.

— Откуда это у тебя?.. — голос его стал тише, хриплее.

— Я нашла её в ложе, — повторила я. — Вчера вечером, когда мы с Ниваром ждали машину.

Он опустился на скамью с тем выражением лица, которое бывает только у тех, кто внезапно осознал: тайна, хранимая годами, вот-вот распахнёт свои створки. Гром прогремел вновь, как перо судьи, ставя точку. Лоренц уронил фото рядом с собой, уставился в пол и провёл ладонями по волосам.

Дождь шёл всё сильнее. Он словно смывал границы между прошлым и настоящим.

— Восемнадцать лет назад, — начал он, не поднимая глаз, — Император пришёл к моему отцу и… попросил укрытия.

Я затаила дыхание.

— Никто не знал, что императрица беременна. Все думали, что она серьёзно больна. Её не видели целый год. Он… он боялся. Так боялся дворцовых интриг, алчных кузенов, всех этих шакалов с гербами, — Лоренц сжал кулаки. — Он не доверял никому, кроме моего отца. Старого Винтерхальтера. Потому что наш род, несмотря на титулы, всегда оставался в стороне от императорских склок.

Он поднял взгляд. Глаза его были серьёзны, но не испуганы. Он говорил, как человек, знавший об этой тайне всю жизнь и наконец решившийся отдать её в чужие руки.

— И потому… нас попросили спрятать её. Сначала её, императрицу. А потом — новорождённую дочь.

Он повернулся ко мне, уже глядя прямо в лицо.

— Императрица часто приходила к нам, — начал Лоренц негромко, словно вспоминая ускользающую мелодию. — Она навещала свою малышку, наблюдала, как та растёт. Моя мать… она принимала участие в её воспитании в отсутствие Анели и… любила её, как родную. А я… я даже не ревновал. Агнесс была чудом. Удивительным, пытливым ребёнком, которому всё было интересно.

Он вдруг улыбнулся — открыто, по-настоящему, — и посмотрел на меня, будто делился чем-то тёплым, сокровенным. Я ответила ему лёгкой улыбкой, чувствуя, как и меня затрагивают отблески этих чужих, но таких живых воспоминаний.

— Вместе с моим отцом император решил пристроить новую ратушу к старой. Анели и мама занялись внутренним убранством, всё хотели сделать по-своему…

Лоренц замолчал, и я, уловив тень, что пробежала по его лицу, тихо опустилась на корточки перед ним. Взяла его большие руки в свои ладони. Не для того, чтобы торопить, а чтобы дать понять: теперь моя очередь быть рядом. Если говорить трудно — можно не продолжать.

Но он не отстранился.

— Агнесс было пятнадцать, — продолжил он, и голос его стал глуше. — Когда её мать… погибла. Под завалом. Стена рухнула… и моя мама была там тоже.

Он замолчал, но не из-за отсутствия слов — он переживал. Большие пальцы выскользнули из моего замка и прошлись по тыльной стороне моих ладоней — почти машинально, но в этом было столько искренности, сколько не выразит ни одна фраза.

— С тех пор она изменилась, — сказал он. — Замкнулась. Стала чужой даже себе. Император… он перестал приезжать. Только письма. Только подарки. Говорил, что иначе его могут отследить… что это опасно.

И в этот момент я поняла. Поняла выражение лица той девочки в кабинете философии. Её отчуждённый, надменный взгляд, холодная грация, за которой пряталась ранимая душа. Я вдруг ясно осознала: в ту минуту она, быть может, готова была бы обменять своё таинственное, недосягаемое положение на моё простое, лишённое притязаний и ожиданий существование. Только бы снова не быть одной.

— Её рисунки, Офелия… — прошептал Лоренц. — Это что-то невообразимое. Глядя на них… ты будто вдыхаешь тот воздух, слышишь те голоса, живёшь той болью.

Он тяжело вздохнул, как будто с каждым словом отпускал годами накопленную тяжесть. А потом посмотрел на меня. Янтарь его взгляда рассёк мой внутренний небосвод, и я медленно приподнялась. Коснувшись губами его щеки, я почувствовала привкус соли — не дождя, а переживаний, что катились по его смуглому лицу.

Мы оба закрыли глаза, будто пытаясь остановить мгновение. Поймать в ладони ту секунду покоя, которую нам даровало это затишье среди хаоса. Только здесь, под старыми арками беседки, в шуме дождя и шелесте травы, мы были просто двумя живыми людьми. Без тайн. Без лжи. Без трона.

Его руки мягко освободились из моих и обхватили моё лицо, заставляя склониться ближе, пока наши лбы не соприкоснулись. Его ладони скользнули вверх и распустили мои волосы — пряди упали на плечи, словно давно дожидались этого. Рядом с ним было