И в сотый раз я поднимусь - Галина Артемьева

– Вы бы хоть с семьей познакомились, – пытается намекнуть Саша. – А то вдруг и эта окажется не цветок? Как тогда?

– Нет! Вы не знаете! Это цветок! – начинает сентиментально вибрировать бедный простак. – Я дам ей денег. Она поедет к себе. Сделает документы. Я приеду, и мы поженимся. Но не сейчас. У нее работа, много работы.

Что ж! Пусть радуется пока. Может, в порядке исключения ему и вправду попался «цветок». Хотя Саша с такими «цветками» знакома и прекрасно знает ситуацию изнутри.

У ее знакомых «цветков» на родине дети и даже мужья. Но влюбленные в них местные бойфренды об этом знать не знают. Это их не касается. У девушек такой бизнес. Не всем же нравится работать уборщицами. Не всех тянет в проститутки. Есть хорошая и безопасная профессия – содержанка. Особенно хорошо, если устраиваешься в содержанки сразу трех-четырех мужчин, каждый из которых уверен, что он для тебя единственный. Любовь всей жизни. И что ты бедная девушка-труженица, которой надо много и прилежно работать у чужих людей. У местных мужчин, как правило, добрые сердца, на ласку они отвечают лаской. И стремятся помочь, чем могут. Так что успевай крутиться между своими единственными, и будешь вполне обеспечена. И ребенка поднимешь, и мужу пропасть не дашь.

Бывает, конечно, по-всякому. Бывает, возникает сильная привязанность, и «цветок» делает выбор в пользу немецкого друга. В слезах признается, что есть несчастное дитя на родине. Это здесь никого не пугает. И происходит тогда регистрация брака и легализация пребывания. Но тут уж содержанкой не поработаешь! А те, для кого это не профессия, а призвание, просто не выносят однообразия супружеской жизни. Так «цветки» превращаются в крапиву. Но зачем печалить влюбленное сердце.

– Будьте счастливы! – желает Саша. – И все-таки – поосторожней!

– Ах! – легкомысленно отмахивается счастливец.

«Девушки и те, кто не выносит запаха мертвых,

Падайте в обморок при слове «границы»:

Они пахнут трупами», – писал некогда поэт Хлебников.[10]

Трупами – да. А еще – деньгами, а еще ложью, высокомерием, презрением, отчаянием, мошенничеством, воровством.

Но лучше закрыть глаза. И притвориться, что повсюду порядок. И существуют только отдельно взятые, легкоустранимые сбои в системе.

Тем более если все это касается тебя не как участника, а как зрителя. Отойди – и забыл.

Саша учила немецкий, зубрила целые фразы, подпевала немецким песням, когда оставалась одна в мастерской. Ей хотелось полноценно общаться с новыми друзьями. Она горевала, что не может показать полюбившийся ей город папе, который видел Берлин в дымящихся руинах, или тете. Зато их с Леней дом был открыт всем друзьям и знакомым, которые с удовольствием навещали их. В Берлин стремились все: и Ленины бывшие сокурсники, и Сашины ученики. Однажды зашел Ян Рузиловский, учившийся у Саши лет десять назад. Он пытался сделать какую-то музыкальную карьеру, просил о помощи. Странное впечатление он произвел, что-то с ним было не так: то ли наркотики, то ли просто у человека не все дома. Смеялся невпопад, вдруг начинал сердиться, читал стихи, заговаривался. Хотелось ему помочь по старой памяти, но непонятно было, чем тут поможешь.

– Может, пусть Ромка интервью у него возьмет, статью напишет. Вдруг он и правда гений? – задумалась Саша.

– Нет, не думаю, – покачал головой муж. – Не гений. Избалованный и, знаешь, – растленный. Подальше бы от него детям держаться.

Увы, хорошие советы часто вспоминаются слишком поздно.

Спасением от приступов тоски по родине стал храм. Берлинский православный Свято-Воскресенский кафедральный собор находился от их квартиры в пределах пешего хода. Переступала порог храма, и тоска улетучивалась. Душа словно попадала домой и успокаивалась, устремлялась ввысь. Сколько раз отмечала Саша настоящее чудо: в каком бы унынии, в какой бы растерянности ни пребывала она по дороге в храм, после литургии откуда-то появлялись и сила, и бодрость духа, и ясность цели. Господь дарил утешение.

Она часто летала к своим в Москву, едва ли каждый месяц, радовалась изменениям к лучшему, новым уютным ресторанчикам, нарядным и красивым жителям своего города. Казалось, кончились испытания, люди могли вздохнуть полной грудью. Все ее подруги поголовно взялись делать у себя в квартирах ремонты, да не простые, а с приставкой евро-, что считалось главным показателем качества.

Но каждый раз она почему-то возвращалась в Берлин совсем разболевшейся. Что-то сжимало душу в тиски на родине.

Лежа в очередной раз в послемосковской горячке, она нацарапала свое предчувствие:

Болезнь Москвы я привезла с собой.

Не гриппом я болею, а Москвой.

Там мертвый снег на грязной мостовой —

Он умирает, только наземь ляжет,

И жижа темная любую поступь свяжет —

Ты перестанешь быть самим собой.

Болезнь Москвы – тяжелый мой недуг

Мне не дает уснуть, шурша листвою палой,

И обращает в явь то праздник небывалый,

Что горем обернуться должен вдруг,

То слышен сладкий колокольный звон,

Который скоро станет вдовьим плачем,

То снова мгла передо мной маячит,

И мертвый снег мой заглушает стон.

Слишком многое сильно тревожило. Очевидно было, что общественное сознание изменилось коренным образом. Приоритетным народным ориентиром стало стремление к обогащению, неважно каким путем. В деньгах видели главное счастье, главную цель. Обман, корысть, расчет, страсть наживы не считались теперь чем-то постыдным, безнравственным. Скорее наоборот. Стыдно было не урвать, не обмануть, не подвести. Если человек оказывался на это неспособным, у него было два названия: лох и лузер.

Саша своими ушами слышала, как молодой человек, познакомившийся с девушкой, спросил у ее подруги:

– Овчинка стоит выделки? У нее деньги есть?

Появилось много богатых молодых людей, умело делавших деньги. Они могли себе позволить все: любую плотскую радость (все покупалось), любые покупки в любой части света (это теперь называлось шопинг) и поразительное, уничижительно-хамское поведение по отношению к тем, кто от них зависит, начиная от собственных жен до «серой биомассы», как назывались теперь ими те, кто не обладал капиталами.

Дети богатых воспитывались своеобразно. Испытывали глубокое презрение к малообеспеченным и зависимым от них человеческим существам, по примеру своих родителей, очевидно, но говорили при этом с явным украинским акцентом: росли-то они на руках украинских нянек, поскольку родители наслаждались собственной жизнью и много времени потомству уделять не могли.

Невозможно себе представить ни в одной другой стране, чтобы первоклассник сказал учительнице: