Наследство рода Болейн - Филиппа Грегори

Вестминстерский дворец, апрель 1540 года

Я надеялась, коронация станет частью Майского праздника, но осталось уже меньше месяца, а никто и не думает заказывать наряды или разрабатывать порядок коронации, так что, наверно, первого мая ничего не состоится. За неимением лучших советчиков задаю вопрос принцессе Марии, вместе с которой возвращаюсь из церкви. Эта девушка нравится мне все больше и больше, я доверяю ее мнению. Ее изгнали еще ребенком, так что она лучше многих понимает, каково считаться чужой при дворе.

При одном упоминании коронации она так встревожилась, что я застыла на месте.

— Что я такого сказала? — Я чуть не плачу.

— Не расстраивайтесь, дорогая Анна, королева Анна.

Мы одновременно оглянулись, не наблюдает ли кто за нами. При дворе всегда так — взгляд через плечо, нет ли шпионов; откровенный разговор — только шепотом. Она подошла ближе, я взяла ее под руку, и мы пошли рядом.

— К Майскому празднику, конечно, не успеть. Если вас действительно собирались короновать, уже сегодня все было бы готово. Во время поста я и сама так думала. Ничего страшного. Это ничего не значит. Королеву Джейн так и не короновали. Он собирался — если бы она выжила после родов. Может быть, он ждет, пока вы не окажетесь в положении. Потом он будет ждать родов, потом крестин, а там и коронация.

Я густо покраснела и промолчала. Мы поднялись по ступенькам, прошли парадные комнаты, вошли в спальню, потом в маленькую каморку, куда никто не заходит без приглашения. Я захлопнула дверь перед носом удивленных фрейлин, и мы остались одни.

— У вас неприятности? — заботливо и осторожно осведомилась принцесса Мария.

— Не по моей вине.

Мы не стали вдаваться в подробности. Две старые девы далеко за двадцать, едва признанные могущественнейшим королем, опасающиеся странностей мужской любви.

— Знаете, я ненавижу Майский день, — вдруг говорит она.

— Я думала, это самый веселый праздник в году.

— Конечно, но это грубый праздник, языческий, а не христианский.

Опять папистские суеверия, просто смешно. Но ее мрачность гасит мое веселье.

— Просто праздник прихода весны, в этом нет вреда.

— Это время оставить старое ради нового. Таков обычай, и король следует ему, как дикарь. Однажды он выступил на Майском рыцарском турнире с любовным посланием Анне Болейн на знамени, в мае он оставил мою мать ради леди Анны. Прошло еще пять лет — и настала ее очередь: леди Анна была королевой турнира, рыцари сражались в ее честь перед королевской ложей, и в тот же день всех их взяли под стражу, а король ускакал, даже не попрощавшись. Это был конец леди Анны. Она больше никогда его не видела.

— Король даже не попрощался?

Почему-то это кажется мне самым страшным. Раньше мне такого не рассказывали.

Она кивает.

— Он никогда не прощается. Любовь прошла — только его и видели. Он и с матерью моей не прощался, уезжал, и все, она посылала вдогонку слуг — пожелать счастливого пути. А однажды он уехал, не сказав, что уезжает навсегда. Просто не вернулся. И с леди Анной он не прощался. Уехал с Майского турнира и отправил людей арестовать ее. На самом деле он и с королевой Джейн не простился, когда она умирала, родив ему сына. Знал, что она борется за жизнь, но так и не приехал. Оставил ее умирать в одиночестве. Он жесток, но жалостлив — не выносит женских слез, не выносит сцен. Ему проще уехать, не сказав ни слова, — с глаз долой, из сердца вон.

Меня бросает в дрожь. Отхожу к окну, проверяю — задвижки крепко заперты. Едва удержалась, чтобы не закрыть ставни, избавиться от резкого света. С реки тянет холодом, может быть, я просто продрогла? Скорее в парадные покои, окружу себя глупенькими, хихикающими девчонками, пусть паж сыграет на лютне, мне так нужна поддержка. А ведь тем трем королевам нужно было то же самое, а теперь они мертвы…

— Если король отвернется от меня, как от леди Анны, я не узнаю об этом заранее. У меня нет друзей при дворе, никто не предупредит, что опасность близка.

Принцесса Мария даже не пытается возразить.

— Как и с леди Анной — это может быть солнечный день, турнир, вдруг появляются вооруженные стражники, и некуда бежать. — Зажимаю в руке край дорогого гобелена, мне надо за что-то держаться. — Но я невиновна, я же ничего не сделала.

— Я тоже, как и моя мать, как и королева Джейн. Возможно, даже леди Анна ни в чем не виновна. Просто любовь короля обернулась ненавистью.

— А меня он никогда и не любил, — тихо бормочу я себе под нос по-немецки. — Король бросил ту, что любил, ту, что была его женой шестнадцать лет, с какой же легкостью он избавится от меня, ведь я ему даже не нравлюсь.

— Что с вами станется?

Знаю, вид у меня унылый.

— Откуда мне знать, — говорю я откровенно. — Понятия не имею. Может, король заключит союз с Францией, возьмет Китти Говард в любовницы, а меня отправит домой.

— Это еще не самое худшее.

Жалко улыбаюсь:

— Ничего нет хуже моего дома.

— Тауэр хуже. И эшафот.

После таких слов надолго повисает молчание. Я встаю со стула, иду к дверям. Принцесса делает шаг назад, уступая мне дорогу. Мы обе погружены в свои нерадостные мысли. Парадные комнаты встречают нас шумом и суетой. В моих покоях накрыт стол, блестит золотая и серебряная посуда из королевской сокровищницы, слуги снуют туда-сюда. Я совсем сбита с толку.

— Что случилось?

— Его величество король собирается отобедать у вас, — торопится сообщить леди Рочфорд, приседая в реверансе.