Нью-Йорк - Москва - Любовь - Анна Берсенева

Все произошло так быстро, что Алиса не могла сообразить, что ей делать.

Она понимала только, что Марат хочет ее убить. Не напугать, не ранить даже, а именно убить. Это желание било его как лихорадка, зажигало черный огонь в его глазах.

«Он мне за все хочет отомстить, – мгновенно мелькнуло у Алисы в голове. – Не за нас с ним, а за все, что с ним после меня случилось».

Еще через секунду она поняла, что сейчас он сделает то, что хочет.

И тут ей стало по-настоящему страшно. Она знала силу его желаний, ее когда-то и привлекла к нему эта дремлющая сила, и теперь, когда вся она направилась против нее, Алиса слишком хорошо сознавала ее опасность.

«Для таких-то минут и нужно оружие, – говорил когда-то мистер Салливан, отец ее дружка Бобби. – Чтобы никогда не оказаться беспомощным перед подонками».

На его ранчо набрел неприкаянный наркоман и бросился с ножом на миссис Салливан, которая возвращалась вместе с маленьким Бобби из церкви. Тогда-то мистер Салливан выскочил на крыльцо с ружьем и выстрелил. Он даже в воздух стрелять не стал – наркоман не оставил ему на это времени. И когда этот ублюдок лежал мертвый у крыльца, все знали, что мистер Салливан поступил правильно, защищая свою семью и жизнь, и Алиса знала это тоже, и знала, что сама в случае чего поступит точно так же.

Сейчас был как раз такой случай. Вот только ружья у нее не было.

Марат выбросил руку вперед. Алиса отпрыгнула назад. И сразу поняла, что отпрыгнула неудачно: она потеряла равновесие и упала на спину, да еще навзничь, сразу сделавшись совершенно беспомощной.

Марат всегда напоминал ей тигра, и всегда ей нравилась в нем эта порывистая тигриная неукротимость. Но сейчас все это сработало против нее: как тигр добычу, он вдавил ее всем телом в снег и, упираясь локтем ей в грудь, поднес нож к ее горлу.

При этом он не произнес ни слова, как будто только и делал в своей жизни, что убивал. Все-таки не зря Алиса чувствовала в нем какую-то необъяснимую воинскую суровость – сейчас он вел себя точно так, как, наверное, вел себя его далекий предок-кочевник, когда расправлялся с поверженным противником. И наверняка он, как его предок-кочевник, получал удовольствие, на несколько секунд откладывая смерть, когда противник уже лежит под его ножом.

Алиса услышала, как завизжала Маринка. Но этот визг донесся до нее как-то совсем тихо, словно над нею была толща воды. Или вот этого сухого снега… Видно, Марат придавил ее грудь так сильно, что у нее занялось дыхание, потемнело в глазах и зазвенело в ушах.

И вдруг звон прекратился. Алиса часто задышала и сразу почувствовала, что ее будто пружиной подбрасывает вверх. Она и взметнулась вверх вместе со снежной пылью, и уже оттуда, сверху, стоя на ногах и бессмысленно крутя головой, увидела лежащего у ее ног Марата.

Он попытался встать, но человек, стоящий над ним на одном колене, бросил ему на горло кнут и обеими руками придавил кнутовище. Марат захрипел. Человек чуть отпустил руки, но кнута с его горла не убрал.

Вокруг них стояла тишина, звонкая, как сухой морозный снег.

– Что это? – с трудом выговорила Алиса.

Это был бессмысленный вопрос, она и сама не понимала, для чего его задала. Скорее всего, ей просто необходимо было услышать собственный голос и убедиться в том, что она каким-то чудом жива.

Человек обернулся.

– Ничего страшного, – сказал он. – У нас говорят – переклинило его. Знаете, что это значит?

– Знаю, – кивнула Алиса.

Дрожь, которая уже началась в ней от того, что она представила, что сама могла лежать сейчас вот так на снегу, но не придавленная кнутовищем, а мертвая, – сразу же прошла. Прошла только от того, что этот человек произнес два-три ничего особенного не значащих слова.

Так спокойно и доходчиво умела говорить только Барбара Уэйтс, Алисин педагог по вокалу в «Манхэттен-арт». Барбара была твердо уверена, что мир устроен на разумных началах и дело человека состоит лишь в том, чтобы поддерживать эту разумность мира на изначальном уровне.

– Ты каждое утро должна благодарить Бога за то, что он дал тебе твой голос и твою пластичность, – говорила она Алисе. – Каждое утро! Ведь только представь: сколько людей на свете мечтают как-нибудь выразить то, что чувствуют у себя в душе, и не могут, потому что Бог не дал им для этого никаких способностей. А тебе дал. Разве можно обойтись с ними бестолково и тем самым их утратить?

Барбара говорила все это так, что Алисе хотелось немедленно идти в репетиционную и заниматься до потери сознания, потому что не могло быть ни малейших сомнений: ее учительница знает, как устроен мир, – во всяком случае, в той его части, которая отведена пению.

И точно так же знал что-то существенное о мире этот человек, стоящий на одном колене над распростертым на снегу Маратом. Только, наверное, он знал это не о пении, а о чем-то другом.

– Маратка! – Мешковатый тип проехал еще один круг и остановил коня. – Что это с ним? – ни к кому определенно не обращаясь, брюзгливо поинтересовался он.