Мой личный доктор - Надежда Мельникова

Бывшая подруга взрывается:

— Считаешь, ты самая умная? Думаешь, ты какая-то особенная? — снова нападает на меня Майка. — Как только я узнала, что беременна, сразу побежала к нему.

— И?

Мне становится страшно, её несказанный ответ меня заранее пугает. Я не хочу любого варианта.

— Он был с другой. Я его застала на бабе. Понимаешь? Ты хотя бы представляешь, каково это? Нести положительный тест на беременность человеку, который в это время уже трахает другую? Я просто не смогла!

Смотрю на неё не отрываясь. Меня тошнит от этого разговора, потому что её Костя — это мой Костя, и я тоже очень сильно боюсь оказаться на её месте.

— Я хотела наглотаться таблеток, но мать меня застукала и не дала это сделать. Мы с ней проплакали всю ночь и договорились, что я никогда больше не буду покушаться на собственную жизнь, а она мне поможет с ребёнком, ничего не скажет отцу и спасёт от наваждения по имени Ткаченко. Я сама понимала, что не нужна ему. И мой ребёнок тем более. Я так долго держалась, Уля!

Теперь она кидается обнимать меня. Стою как вкопанная.

— Не надо было лезть в социальные сети. Секреты в семьях разрушительны, и похоже, что ты молчала только потому, что была отвергнута.

Майка кивает.

— Я, конечно, не психолог, но очевидно — ты не справилась с этой болью и всё ещё надеешься, что вы с Костей сможете возобновить то, что было. Да, семь лет — это большой срок, но непроработанные чувства могут длиться всю жизнь, когда люди на них застревают. А именно это с тобой и произошло. Ты застряла, и тебе нужна помощь.

— Так помоги мне, Ульяна! — Её глаза загораются. — Откажись от него, подари Костику отца. Это же как отдать деньги в благотворительный фонд. Я знаю, ты хорошая. Ну будет он с тобой неделю-другую, а у Кости отец — навсегда. Пошли Ткаченко на хер. Он гордый, если ты пару раз хлопнешь перед ним дверью, он не появится больше.

На дне её глаз гнездится странная муть. Я понимаю, что это страх. А мне, несмотря на то что мы с ней на улице, становится нечем дышать. «Ну будет он с тобой неделю-другую…»

Толкаю Майку в плечо и иду мимо.

— Дура! Он кинет тебя, как всех остальных! Он жене своей изменил во время медового месяца! — она орёт на всю улицу, её голос хрипнет.

А я убегаю. Я не знаю, где правда, где ложь. Я больше не хочу это слушать. Я и так очень-очень ревную.

Изменил жене во время медового месяца? Нет, я не стану об этом думать. Майка не может этого знать. Откуда?

Не понимаю, как добираюсь до магазина возле дома. Как складываю одной рукой продукты, как набираю в телегу макарон и сосисок, каких-то соусов и разных видов сыра. Всё равно одной рукой ничего приличного я приготовить не смогу. От Майкиного яда внутри всё так же плохо. С одной стороны, я ему верю, а с другой — понимаю, что сама видела, какой он легкомысленный с женщинами. Как же это больно — вот так раздваиваться под пилой.

Дотащившись до квартиры, бросаю покупки на пол и, разувшись, мою руки, разбираю пакеты, упорно делаю то, что должна.

Либо я верю Майке, либо доктору. Надо занять чью-то сторону. Поэтому я кипячу воду и, разорвав упаковку спагетти, сыплю их в воду. Та же участь ждёт сосиски. Труднее всего тереть сыр.

А дальше звонок в дверь. И внутри столько всего, что уже и неважно, где она — правда. Открываю. Там он, едва стоит на ногах, припав к косяку, смотрит на меня и грустно улыбается.

— Пустишь? Есть очень хочется. Там какую-то еду волонтеры притащили, но я же обещал, что поем у тебя.

И всё. Всё исчезает: и Майка с её обвинениями, и сто пятьсот его женщин. Моё сердце само по себе прыгает от счастья так сильно, что становится страшно: вдруг оно разорвётся на части? Потому что, когда я на него смотрю: на такого красивого, уставшего, всё с той же царапиной на лбу — мне всё равно, сколько недель, дней или часов мне рядом с ним отмерено.

По привычке, выработанной годами, доктор тщательно моет руки, а затем падает на стул в моей кухне.

— Что там случилось?

— Плохо помню, о чём я думал и сколько людей я вынес, Ульян. — смотрит не на меня, а в тарелку, запускает вилку в макароны. — Я ведь травматолог по специальности и оказывал помощь на автомате. Как только дым осел, я мысленно оценивал ситуацию и просто ставил диагнозы. Были и те, кто очень тяжело пострадал. Одной девушке на моих глазах оторвало руку, другой женщине, судя по всему, придётся удалять почку. Пять человек находятся в критическом состоянии.

Я опускаюсь на стул рядом с ним. И, забыв, как дышать, бессознательно кладу руки на колени.

— Спасибо, что пришла. Это очень помогло. — Тянется к моей ладони.

Хоть Ткаченко и выглядит растерянным и очень уставшим, он жуёт и улыбается.

— Я испугалась за тебя.

— Знаю. Понимаю, что тебе было страшно, но твой приход так поднял мне дух, придал сил.

Теперь мы улыбаемся друг другу. Грустно, но