Наши тонкие струны - Крис Таллик

Напоследок он щелкнул пасынка по лбу – у того даже искры из глаз полетели. Пальцы у него сильные. Он же когда-то играл на гитаре.

И вот теперь Максим тихо плачет в ванной. Мама тихо плачет на кухне. А Крис не находит себе места в своей комнате. Ну, то есть в своей половинке комнаты.

Макс возвращается, накинув на шею полотенце наподобие шарфика.

– Максим… что он с тобой сделал? – Крис стягивает с него шарфик. Уродливые кровоподтеки посинели еще больше. Это словно отпечатки пальцев, сильных и злых.

Крис гладит брата по голове, как маленького, и тот заливается слезами.

– Макс… – говорит она. – Дурачок ты наш… Ну зачем ты такое натворил? И куда ты дел эти деньги?

– Я… хотел для Маши…

Крис все понимает. Понимает даже больше, чем думает Макс.

– Жди здесь, – говорит она.

И направляется в гостиную.

Тот человек расселся на диване перед телевизором с бутылкой вискаря. Вот уже несколько лет подряд это его основное занятие.

– Ты мне хочешь что-то сказать? – спрашивает он, даже не повернув головы. – Что-то, чего я еще не знаю?

– Забери деньги. Получи все, что у меня есть. И подавись.

Крис вынимает телефон. Включает онлайн-банк. Переводит ему все гонорары Кристалликов. Отчим ждет, ухмыляясь, когда деньги упадут ему на счет.

– А что, неплохо, – говорит он. – Чего бы еще так выгодно загнать?

– Сволочь. Не трогай моего брата своими вонючими руками. Никогда. И ко мне больше не прикасайся.

Он с деланным любопытством рассматривает свои руки:

– Странно. Раньше ты была не против.

– Ты сволочь, – говорит Крис. – Если ты докопаешься до Макса, я тоже напишу заявление в полицию. Что ты занимаешься… растлением малолетних. На своей гребаной даче.

– О чем ты? Не пойму.

– Поймешь, когда на допрос приведут. В наручниках.

– Как это грубо. И ты такое говоришь… практически родному человеку?

– Ты не человек. Ты извращенец.

Отчим приподнимается с дивана. Встает в полный рост:

– Это оценочное суждение. Где свидетели? Где потерпевшие?

– Перед тобой.

Он кривит рот в усмешке.

– Ты ничего никому не расскажешь. И не говори мне, что это не так.

– Ты меня еще не знаешь.

– Знаю. Я тебя знаю… лучше всех.

Он делает шаг к ней. Хочет положить лапищу ей на плечо. Когда-то раньше она повиновалась. Она слушалась его руки, как инструмент слушается хорошего гитариста. Он и был хорошим гитаристом.

Но сейчас она больно бьет его по лицу. Это не игра. И пальцы у нее тоже сильные.

На его щеке проступает бордовое пятно.

– Ишь ты, – говорит он. – Моя школа. Но это даже к лучшему.

Одним рывком он разворачивает ее спиной. Держит ее за руки. Крис не может высвободиться.

– Если ты скажешь хоть слово, я сломаю тебе пальцы, – говорит он ей на ухо. – И ты никогда не сможешь играть на гитаре. Как я когда-то после перелома. А если станешь ныть, тупо прибью. Мне терять нечего.

Внезапно в прихожей загорается свет. Это Макс стоит там.

У него в руках нет ни ружья, ни кухонного ножа, ни бейсбольной биты. Только телефон с включенной камерой.

– Плюс один свидетель, – говорит Макс. – Если что, идет прямая трансляция на канал.

– Точнее, плюс два, – говорит мама, появляясь за спиной сына. – Не думай, что я ничего не знала. Я знала.

Маму Кристины и Макса зовут Надежда. Она врач, и у нее крепкие нервы.

– С-семейка уродов, – отзывается отчим. – Ну что, вот все и кончилось. История вышла не слишком красивая… зато музыкальная.

С этими словами он расталкивает всех троих и выбирается в прихожую. Никто его не останавливает.

Дверь за ним захлопывается с грохотом, и бывший герой с гордо поднятой головой шествует вниз по широкой лестнице. При нем – сумка с вещами и ключ от дачи в «Лисьем Носу». А еще он забрал «Гибсона» в жестком кейсе. Плох тот подарок, который нельзя отдарить обратно.

Конечно, если ты прирожденный мерзавец.

063. Больше ничего

Следующим утром мама и дочка сидят на кухне за чаем. Им надо много рассказать друг другу, но они не спешат.

Странно: им стало легче.

Прежняя жизнь закончилась. Прежние люди – исчезли. Но не потому, что отношения превратились в проблему. Просто приходит время, и ты из них вырастаешь.

Ты становишься другой, а эти люди – нет.

Они не растут. Они… трансформируются.

Как вышло, что симпатичный парень, который любил море и музыку, превратился в отвратительного жирного гада? В преступника и абьюзера? Неужели все мы, красивые и молодые – всего лишь личинки мерзких навозных жуков, которыми станем в старости?

– Он всегда был злым, – говорит мама, и дочка понимает, о ком это. – До поры до времени это кажется нормальным… ты же знаешь, что злой – значит сильный… к тому же он нападает не на тебя, а на других. Он как будто защищает территорию. Поначалу это даже забавно.

– А потом?

– Потом прилетает и тебе. Раз за разом сильнее. Тем более что бить своих приятнее и легче, чем чужих. Ну, а ты… ты же не хочешь терять то, что еще недавно казалось таким ценным…

Мать рассеянно вертит в руках чайную ложку – старинную, серебряную, с монограммой на плоской ручке. Они остались от бабушки. Раньше у них в семье было много таких ложек. Не так давно отчим отнес их в ломбард, осталось всего две или три.

– Ты учишься быть гибкой, – продолжает мама. – Если ты не прогибаешься, тебя ломают. Выбрасывают. И… находят себе другие игрушки.

При этом слове Крис мрачнеет. Но и молчать не хочет.

– Куда бы он тебя выбросил, этот козел. Квартира-то наша.

– Выбросить можно по-разному. Кто-то уходит из дома. А кто-то внутрь себя. Или в работу. Или еще куда-нибудь.

– Ну да. Я же помню… в последнее время мы тебя и дома-то не видели…

– Прости. Наверно, это было неправильно. Получается, я вас как бы оставила… на него. А он…

Крис склоняет голову.

– И ты меня прости, мама. Ты, наверно, думаешь, что у нас с ним что-то было… серьезное… Наверно, ты должна меня ненавидеть.

– Я тебя всегда буду любить, – говорит мама. – И ты ни в чем не виновата. Я же знаю его… даже лучше, чем ты. Еще по школе помню. Парень с гитарой, в белых кроссовках, и как раз в мореходку собирался поступать. Все девчонки на него вешались. Кроме меня. Его это,