Можно тебя навсегда - Наталия Романова

     – Крош, в чём дело? – Богдан плавно притормозил, свернув на просёлочную дорогу, встал у обочины.

     Огромная, бескрайняя степь убегала за горизонт, покрытая цветами, травами, пылью. Чуть дальше начнётся тайга, луга, усыпанные насыщенной зеленью, река Абакан из широкого устья со множеством притоков перекатится в быстрое, горное течение, спеша к месту смыкания двух хребтов Кирса и Джойского.

     – Говори, – повторил он, интонационно надавливая на молчащую, сжавшуюся Крош. – Выйдем, – он вышел, аккуратно захлопнув дверь. Если Тёмыч проснётся, будет им и разговор по душам, и секс ночью, и всё остальное, запланированное Богданом на сегодняшний вечер.

     Подал Жене руку, когда она выбиралась из Тундры – не по росточку Крош клиренс полноразмерного пикапа. Подхватил, прижал одной рукой к себе за талию, вторую по-хозяйски уместил на ягодице, ощутимо сжав.

     – Что случилось? – повторил он вопрос, вдавливая пальцы в ягодицу.

     – Да ничего…

     – Женя, – он встряхнул ношу, рыжие локоны взметнулись, упали на личико в веснушках, прикрыв зелень глаз и вздёрнутую верхнюю губу. Пришлось убрать пряди с лица, посмотреть в глаза. Женя заметно сжалась, часто-часто задышала, но отвести взгляд не сумела. Смотрела как кролик на удава, готовая к любому повороту.

     Твою мать! Твою ты богу в душу мать!

Богдан готов был провалиться в преисподнюю и открутить рога у главного чёрта ради такого взгляда Крош.

     – Я жду, – добил он, окончательно подавляя волю к сопротивлению, если она и была у этого рыжего, взволнованного цыплёнка.

     – Ты плохо обо мне думаешь? – пролепетала Женя.

     – Чего? – он не понял. Совсем ничего не понял. Прижал сильнее, подтянул выше, пока не оказались нос к носу: – Поясни. Человеческим языком, доступным для понимания.

     – После того… орального секса, ты плохо обо мне подумал? Я имею в виду, приличные женщины не делают такого… вот так не делают.

     – Не заглатывают по самые яйца, ты хочешь сказать? – помимо воли он улыбнулся. Увидел быстрый кивок, ещё пару таких же и румяные щёки. Что же ты всё время краснеешь, Крош… – Честно говоря, понятия не имею, что делают приличные женщины. Мне плевать на всех женщин мира, кроме одной-единственной – моей. Хочу, чтобы моя женщина отсасывала мне, стоя на коленях, и заглатывала, и делала сотни, тысячи неприличных вещей. Только со мной. Понимаешь? Мне не нужна гипотетическая «приличная женщина», мне нужна сколько угодно «неприличная», но лишь моя. Навсегда.

     – А?

     – Жень, вообще-то я понимаю, что ты не на бананах научилась, а на мужиках. Честно говоря, мне безразлично, сколько их было. Скажешь – хорошо. Не скажешь – плевать. Ты здесь, со мной, рядом. Живая, цветущая, красивая, аж зубы сводит, насколько красивая. Меня воспоминание об апреле заводит с полуоборота. Пусть «приличная женщина» другому мужику достанется, мне нравишься ты.

     – Нравлюсь? – Женька сощурилась, лукаво выглянув из-под упавшего рыжего локона. Вот лиса!

     – Сильно, Жень. Очень нравишься. И Тёмыч нравится, – подмигнул он. – Перестань загоняться, – Богдан поставил Женю на ноги, оправил сбившийся сарафан, останавливаясь наглой ладонью на груди, немного сжав манящую мягкость.

     – А чего тогда выпустил? Мне нравилось, между прочим, – вот, теперь он слышал свою Крош, а не перепуганного мышонка в состоянии перманентного анабиоза.

     – Потому что, если я ещё чуть-чуть подержу тебя – всё-таки заставлю отсосать. Прямо здесь и сейчас, – он посмотрел на Женьку, та нервно сглотнула, кинула плотоядный взгляд на его пах. – Обойдешься, для начала я собираюсь тебя поиметь, – отрезал Богдан. – Позже, если у тебя останутся силы, разрешу сделать то, к чему ты так настойчиво рвёшься. К тому же у нас в машине сын, вряд ли ему понравится проснуться, когда мама в поле… кхм.