Можно тебя навсегда - Наталия Романова

     Богдан приоткрыл глаза раньше, чем послышалось кряхтение Тёмыча. По парнишке можно было сверять часы. Шесть утра – подайте заветную бутылочку. Малой ночью дал прикурить. Суматошный день сказался, вместо спокойного вечера он ожидаемо капризничал. Половину ночи таращил глазёнки, а вторую заходился уставшим плачем. Под утро, когда солнечные лучи начали проникать в комнату, Богдан не выдержал – вынес кроватку с бушующим малышом на кухню, там были плотные жалюзи, диван, и не было мамы.

     Женя валилась с ног, но мужественно укачивала сынишку, когда тот и не собирался спать. Сначала вёл пространные беседы о своём, важном, шестимесячном, позже ревел, как только мама попадала в поле зрения. С завидной настойчивостью требовал взять на руки, тогда как Крош держалась с трудом, чтобы не уснуть, где остановилась. Сидя, стоя, на полу, потолке – неважно.

     Богдановы руки Тёмыч благосклонно терпел, утихомиривался, начинал дремать, пока не видел Женю. Что ж. Пришло время радикальных мер. Кроватка – вместе с малым – во главе с Богданом отправилась на кухню, и, о чудо, парнишка после недовольного сопения уснул.

     Прокряхтел малыш через час, Богдан к тому времени был во всеоружии, вернее – с бутылочкой, разгуляться не дал. Тёмыч после перекуса мгновенно уснул, по всему было видно – спит пацан крепко. Нагулялся за ночь.

     – Как он? – в двери показалась взлохмаченная Крош.

     Богдан развёл руками, выразительно показывая некоторым рыжим, что им следует сидеть в комнате, не провоцировать добропорядочных шестимесячных крепышей на продолжение дебоша. Женя виновато пискнула, скользнула на цыпочках в уборную. Богдан в это время зашёл в комнату, потирая ладонями лицо.

     Через десять минут Женя застыла в дверях, Богдан посмотрел на зашедшую, сглотнул тугой комок вожделения, игнорируя абсолютно растерявшийся зелёный взгляд. Стояла Женя в коротенькой ночной сорочке, едва доходившей до середины бедра, с разрезом спереди, там мелькнул трикотаж трусов. Ничего особенного. Белые, тонкие, аккуратные, без кружева и изысков.

     – Что? – Женя переступила с ноги на ногу, неуверенно посмотрела на Богдана. Она силилась отвести глаза, ей стало неловко, но мужской взгляд продолжал скользить по вожделенным, кричаще женственным изгибам.

     – Устал, да? – Крош нахмурилась. – Я понимаю, правда. Я сама могу… или уедем… вот.

      «Вот» – отозвалось гулким эхом в тишине дома. Рассыпалось тысячами звуков по полу из натурального дерева, тёплого под маленькими ступнями Крош. Покатилось через комнату, оседая в солнечном луче, пересекающем расправленную постель.

     Богдан сделал два шага, Женя не успела пискнуть, как оказалась в плену его рук. Одной он прижимал к себе изгибы, настолько желанные, умопомрачительные, что перехватывало дыхание, второй скользил по бедру, выводя узоры, сдавливая пальцами мягкость, шелковистость кожи. Чудом умудрился закрыть дверь в кухню, отсекая себя с Женей от внешнего мира. На проскочившую панику во взгляде кивнул в сторону радио-няни.

     – Тёмыч спит, никого нет, мы одни, – зачем-то произнёс он очевидное. Егор вечером умчался в Абакан, терять время на пустые ночи без своей женщины он не собирался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍