Мой бывший пациент - Анна Григорьевна Владимирова

Стас не оставил мне ничего — ни контакта, ни права следующего хода. Я собирала его будто по каплям. Кто-то видел его у детей в больнице, и я узнала, что он их регулярно навещает. Что-то долетало до меня от Игоря. Он рассказал, что Стас решил остаться жить в доме отца, пока восстанавливает приют.

— Но ты же ему скажешь, что он станет папой?

— Игорь…

Ну вот как объяснить мужчине, что это признание повлечет слишком много всего, с чем я сталкиваться не хочу? Я не хочу услышать о том, как мы будем воспитывать этого ребенка раздельно. Или о том, что он вообще этого ребенка от меня не захочет. Или что его вообще моя судьба больше не интересует.

Сколько раз я представляла себе реакцию Стаса, и каждый раз едва приходила в себя. Нет, конечно, мне придется узнать его мнение, но я не хочу, чтобы эта новость стала единственной нитью, которая нас снова свяжет… Я начинала думать, что за всю жизнь меня никто не выбрал, и что единственный мужчина, который это сделал, попробовал уйти, но я не дала, привязав его ребенком. А потом меня неизменно било мыслью, что я вообще не имею права на Стаса после того, что сделала…

Нет, уж лучше я буду любоваться снегом.

— Ничего…

Рано утром я прошла по белому полотну двора к своей машине с веником, отряхнула ее от снега, завела двигатель и застыла, глядя, как по лобовому стеклу бегут ручьи от теплого воздуха в салоне. Как же хотелось согреться… Только внутри что-то застыло и не желало давать тепла.

Еще и чужое сердце…

Я не знала отца Стаса и Игоря, но теперь зачем-то разговаривала с ним иногда, будто бы он стал моим ангелом-хранителем. А он и стал. Его сердце продолжало жить в моей груди, и это временами сводило с ума. А сейчас у меня в сумке лежало мое собственное сердце, которое не выдержало моих ошибок. И я собиралась отвезти его вместе с отчетом профессору Видальскому. Хотелось, чтобы все это имело хоть какой-то смысл…

Карп Алексеевич ждал меня в лаборатории. Я бодро прошла к столу у окна, за которым он сидел с микроскопом.

— О, Ива, здравствуй, — обернулся профессор. — Присаживайся быстрее, тебе нельзя сейчас нагружаться…

Да, он просил меня подождать с визитом и отчетом, но мне хотелось побыстрее поставить в этом всем точку.

— Здрасьте, — хрипло поздоровалась я, усаживаясь и натягивая на лицо маску вежливости.

Но это не помогло. По щекам покатились слезы.

— Ив, — профессор взял меня за руки и крепко сжал, — не описать словами, как я рад, что ты выжила…

Я кивнула.

— Разбитое неразделенной любовью сердце не пригодно для таких экспериментов… Когда тебе не отвечают взаимностью, такие жертвы тяжело переносятся…

— Он ответил, — мотнула я головой.

— Вот как?

— Да, — вздохнула я. — И я беременна.

— О, это… — Карп Алексеевич растерянно улыбнулся, — очень неожиданное побочное действие…

Я шмыгнула носом, улыбаясь. И тут же спохватилась.

— И, вот, — потянулась к сумке и вытащила из него контейнер, — мое сердце.

Профессор покачал головой, глядя не контейнер на столе.

— То есть, отдача прилетела полностью тебе, — резюмировал он, переводя на меня взгляд.

— Да, — кивнула я. — Фактически. Но, думаю, использовать результаты моего случая будет невозможно.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что слишком много чувств с реципиентом. Я была уверена, что ударит его. Даже сердце ему искала запасное на всякий случай, когда действие ЭЭМ закончится… Но потом почувствовала, что это будет не он. Что я не хочу, чтобы ударило его, понимаете? А потом, в него же стреляли. Если бы стреляли в меня, удар мог принять он. Такие переменные сложно восстановить в другом случае…

— Значит, думаешь, чувства играют роль.

— Они всегда играют роль. Вы же знаете.

— Ты тоже знала, когда использовала эту экспериментальную формулу. Ты рисковала сознательно, потому что не могла по-другому…

Я кивнула. Только профессор думал, что я спасаю любимого мужчину, а я спасала ненавистного, который потом стал самым дорогим.

— Все еще сложнее, — подняла я на него взгляд и вздохнула.

Когда я объяснила профессору все, опустив свою причастность к покушению на Стаса, за окном начало темнеть и снова пошел снег.

— Запутанная история, — заметил он осторожно. — Но, думаю, ты согласишься — эту ЭЭМ в первоначальном виде вряд ли было возможно рекомендовать для использования в широкой практике.

Я кивнула. Влюбленные в коллег хирурги с чувством вины редко встречаются в операционной. Да и не каждый окажется таким идиотом, чтобы рисковать своей жизнью.

— Да, эта ЭЭМ абсолютно бесполезна для использования. Я это установила.

— Не совсем так. Манипуляции можно дорабатывать, дозировать в конце концов. А вероятность того, что у больного окажется любящий партнер, довольно велика…

— Сложно будет рассчитать вот так внезапно…

— Рассчитать и взять согласие заранее, — улыбнулся Карп Алексеевич. — Ив, это может быть большим шагом вперед — возможностью для ослабленных пациентов получить шанс на реабилитацию. Ведь если откинуть все эмоциональные факторы, ты вытащила реципиента с того света дважды. И совершенно логично, что твое сердце не выдержало. Но не все пациенты в такой связи будут вынуждены рисковать своей жизнью…

Я вздохнула. Меня это все сейчас интересовало в последнюю очередь, но ведь я приехала ставить точку…

— Тебе стоит продолжить работу с этим открытием. — Он вздохнул. — Но решать тебе. Чаю?

— Да, — судорожно кивнула я.

Пока мы направлялись в каморку профессора, мой мобильный вдруг пиликнул, принимая сообщение от незнакомого абонента. И я замерла посреди коридора, открыв текст послания:

«Ива Всеславовна, вам предписано явиться завтра на допрос по делу о покушении на жизнь Станислава Андреевича Князева». К сообщению прилагалась ссылка на официальный документ, время встречи и адрес — главное отделение прокуратуры…

Глава 13

Я не спала всю ночь.

Думала позвонить Горькому, но решила, что сначала разберусь, чего от меня хотят. Может, просто поговорят и отпустят, а я буду его дергать. Если возникнут проблемы, тогда и позвоню. Только тот факт, что никого из больницы пока не