Аргентинец - Эльвира Барякина

Время от времени Саблин пытался наладить отношения с Любочкой:

— Ну чего тебе не хватало?

Вот теперь, когда уже было поздно, он оценил жену. Его ревность была в некоторой степени приятной: она свидетельствовала о том, что Любочка все-таки волновала мужа. Им надо было расстаться, но ей некуда было уйти: сначала Осип жил в казарме, а потом, когда военкомат перевели в бывшую семинарию, он поселился в рабочем кабинете.

— Я найду нам комнату, — клялся Осип, но комнаты Любочке было мало: нужна была квартира, пусть небольшая, но своя.

Поначалу Любочка думала перебраться в отцовский терем, но его реквизировали под общежитие пролетарских вдов, а коллекцию антиквариата, которую Антон Эмильевич завещал беречь как зеницу ока, конфисковали для краеведческого музея.

Достать квартиру было нелегко: хочешь — можешь получить ордер на развалюху, без канализации, электричества и водопровода, где-нибудь за Монастырской площадью. Осип мог бы решить вопрос, но ему было стыдно хлопотать за себя, а уж тем более показывать, что он пользуется служебным положением в личных целях.

Его аскетизм был единственным недостатком, который Любочка с трудом переносила. Осип стеснялся даже того, что она хорошо одевалась.

— Проще надо быть, рабочий класс должен видеть, что мы разделяем с ним все тяготы.

— Разве смысл революции не в том, чтобы подарить культуру каждому пролетарию? — спрашивала его Любочка. — Конечно, можно обрядить всех в дерюгу, запретить оперу и сжечь библиотеки, чтобы от прежнего мира не осталось камня на камне. Но это приведет лишь к тому, что буржуазная цивилизация будет на голову выше пролетарской.

Любочка объясняла Осипу, что умение наслаждаться красотой — это как умение читать. Для некоторых буквы ничего не значат, а для иных в них заключен величайший смысл.

— Ненависть бедноты к буржуям — это негодование гостя, которого обнесли пирогом, — ворожила она. — У нас только два выхода: либо вообще отобрать пироги, либо сделать так, чтобы каждый гость мог наесться досыта. А если мы выбираем второй вариант, кто-то должен показывать рабочим, к чему надо стремиться.

В глазах Осипа светилось неподдельное уважение… Хоть бы раз Саблин посмотрел на Любочку с таким восторгом! Хоть бы раз восхитился ею! А он еще спрашивал, почему она его разлюбила…

Когда Осип упомянул, что в военкомате решили открыть столовую, Любочка сказала, что хочет служить советской власти. Столовка — это хлеб и связи. А если у тебя есть связи, можно горы свернуть.

Любочка принялась за работу: некогда она устраивала судьбы своих четверговых гостей, теперь — судьбу кадушки со сметаной, конфискованной чекистами и переданной в военкомат. Любочка держала в голове сотни имен и знала, что кому предложить и что у кого попросить взамен.

Она превратилась в объект поклонения — самого искреннего, почти собачьего. Люди, конечно, были другие — не «цвет интеллигенции», как раньше, но Любочка предпочитала иметь дело с теми, кто умеет выживать, несмотря на обстоятельства. Умные и дальновидные устраивались при всех режимах, а дуракам сколько ни дай, они все проворонят.

Целый день Любочка крутилась, добывала, добивалась, а вечером шла в кабинет к Осипу. Потом, разгоряченные и усталые, они лежали в объятиях друг друга и думали о будущем: какое оно будет через сто лет? какие станут носить прически? какие будут строить дома? Лошадей, верно, совсем не останется: по дорогам будут носиться красивые глянцевитые авто, а в небе — дирижабли и аэропланы. Исчезнут границы и паспорта. Люди смогут жить и работать где угодно, путешествовать в любые страны, читать любые газеты. Никто больше не станет оценивать способности по классовому, национальному или половому признаку. Человек сам будет выбирать себе жизнь — как перчатку в магазине: чтобы идеально ему подходила.