Роман с небоскребом - Елена Гайворонская

Федечка не отступил от своего решения, и в один прекрасный день мы отправились к нотариусу. По этому случаю Федечка извлек из платяного шкафа пропахший нафталином костюм и галстук-селедку по моде пятнадцатилетней давности. По пути он рассуждал о том, что ему всего пятьдесят три, что теперь он начнет жизнь сначала, встретит женщину, которой будет нужен он сам, а не его жилплощадь. Раньше он боялся аферисток, а теперь бояться нечего, ведь квартира ему вроде как не принадлежит. Мама согласно поддакивала.

– Отметить надо бы сделку, – намекнул Федечка.

– Поедем к нам, – предложила мама, – пообедаем, чаю выпьем. Вино есть хорошее.

– Да я это… к ребятам на стройку обещал заскочить, – криво улыбнулся Федечка, – Сань, подбрось-ка меня в Строгино… Дома мы там строим высокие на берегу реки… Прямо небоскребы… А вид с верхних этажей – красота! Словно стоишь на палубе корабля. И весь город как на ладони… Я люблю подниматься и смотреть сверху вниз…

– Федь, ну зачем тебе сейчас на стройку, – увещевала мама. – Костюм испачкаешь. Поедем к нам, посидим, поговорим…

Но если Федечке что-то втемяшилось в голову, свернуть его было невозможно.

– Танюш, мы обязательно посидим все вместе. Я, ты, Павлик… Как в юности, помнишь? Тогда и Виталик с нами был… Знаешь, мне Виталик снился намедни… Молодой, веселый… И Кларка не была еще такой сукой… А Вовка все-таки хороший у нее был мужик, сломала ему жизнь, стерва… Слышал, болен он, рак…

Губы у Федечки дрогнули. Видно, юность – яркая, далекая, прекрасная – пронеслась перед его усталым взором.

– Как быстро время летит, Танюша… – проговорил он с горечью. – Вроде только вчера молодыми были… «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…»[2]Сань, здесь останови!

Федечка чмокнул маму в щеку, вылез из машины, шаркающей стариковской походкой побрел к строительному забору, но вдруг обернулся и с какой-то потерянной улыбкой помахал нам рукой.

Утром маме позвонили из милиции и сказали, что ее брат Федор Балашов погиб этой ночью. Сорвался с верхнего этажа недостроенного дома. Некоторое время он был жив. Даже продиктовал мамин телефон, но потом потерял сознание и по дороге в больницу скончался.

Клара, услышав скорбную весть, первым делом спросила:

– А квартира кому?

– Мне, – ответила мама, стараясь сохранять спокойствие.

– Значит, подсуетилась, – проговорила Клара с нехорошим смешком. – Молодец…

– Клара, Федор, твой брат, умер, ты это понимаешь?

– Раз тебе квартира, то ты и хорони, – отрезала Клара. – У меня сейчас денег нет, на фирме дела плохо идут. По судам замотали.

– По каким судам? – не поняла мама.

– Да помер мужик, язвенник, и так был не жилец, – зло выпалила Клара. – А его родственнички заявили, будто это от наших пищевых добавок. Бред полнейший. И ведь нашли еще кучу таких же сволочей, подписали заявление в суд. Будто кто силой заставлял их пить препараты. Меня теперь по судам таскают. Уроды. Так что лишних денег у меня нет, все на адвокатов трачу. И вообще я болею. Гипертония замучила.

– Я не прошу у тебя денег, – отрезала мама. – Мы все сделаем сами. Я позвонила, чтобы сказать, когда прощание. Если хочешь – приходи.

Клара пришла. Я давно ее не видела, а увидев, поразилась. Вместо дородной цветущей дамы из машины вышла осунувшаяся, исхудавшая вдвое женщина с нездоровым землистым цветом не тронутого макияжем лица, обвислыми щеками, тусклыми отрешенными глазами и скорбными морщинами в уголках рта. Контраст был столь разительным, что мама тихо охнула, прислонив пальцы к губам. Клара явно не солгала насчет плохого самочувствия.

С ней приехал Петр Иванович. Посмотрел на лежавшего в гробу Федора, который выглядел удивительно спокойным, даже умиротворенным, промолвил с горечью:

– Вот уже и племянников хороню. Зажился на этом свете… Смерть не берет.

– Живите, ради бога, – сказала мама. – Уж кому сколько отведено…

– Устал я, – тихонько пожаловался маме Петр Иванович. – Иной раз так паршиво себя чувствую, что думаю, сдохнуть бы поскорей. Тамара слаба совсем, еле ходит… У Клары своя жизнь, внуку мы, старики, не нужны… Вот так сижу, смотрю в окно и все думаю… Всю жизнь перебираю… И знаешь, что я надумал? Вот написала мать на меня отказную, хотела жизнь спасти… Да только тем самым судьбу мою она переписала. Жизнь прожил словно не свою, за кого-то другого…

Он тяжело и шумно вздохнул и подошел ближе к гробу, стоял, всматривался в лицо покойного, словно хотел понять что-то очень важное.

– Как Глеб? Руслан? – спросила мама больше из вежливости.

Клара вздрогнула, точно ее вырвали из раздумий.