Вдоль белой полосы - Яна Перепечина

И вот теперь Аркаша с женой и дочерью готовились к отъезду. Старую квартиру на Васильевском острове продали весьма удачно, небольшую однушку Аркадия — тоже, и даже гаражу и машине нашли покупателей.

Никита слушал эти новости, как неутешительные военные сводки. Ему было невыносимо горько. Все уезжают. А тётя остаётся. Очень хотелось верить в то, что сын не забудет о матери, и Никита в свободные минуты представлял, как Аркаша удачно устраивается сначала в Бразилии, а потом и в Штатах и сразу же вызывает к себе мать и как та, счастливая и гордая, уезжает к нему. Но представлять получалось плохо, и ему было бесконечно жаль тётку. Поэтому, когда осенью отец на день рождения сестры собрался в Питер, Никита взял на работе несколько дней за свой счёт и отправился вместе с ним.

Тётя их встретила так радушно и приветливо, как никогда раньше. Никите даже неловко было, когда она, не позволяя ему встать и помочь, хлопотала вокруг них. При этом она взахлёб рассказывала о том, как сын с семьёй устроились в Бразилии. В это время глаза её светились.

— А когда ты к ним? — спросил отец Никиты. — Ты хоть заранее предупреди, чтобы мы приехали, помогли тебе собраться…

Никита в этот момент внимательно смотрел на тётю, поэтому заметил, как глаза её потухли. Она начала как-то нервно оправдываться, что ей вообще не было свойственно, поскольку себя и только себя она всегда считала правой.

— Лёша, ну что ты? Им самим нужно сначала устроиться. До меня ли им сейчас? Как только они смогут переехать в Штаты, сразу выпишут меня. Я как раз на пенсию выйду и спокойно брошу всё…

— И даже свою замечательную дачу? — шутливо поинтересовался отец Никиты, зная о любви сестры к своему прекрасному дому и большому участку в Вырице.

— И даже их! — вновь ожила тётя и со смехом продолжила: — Разве они могут сравниться с виллой на берегу океана?

— Ого! Даже так? Вот это планы у тебя! — тоже рассмеялся её брат.

— А как же! Ты же знаешь, я всегда добиваюсь всего, что хочу. — Упёрла руки в боки тётя. Никита улыбался, глядя на её привлекательное и снова сияющее лицо. Ему очень хотелось, чтобы и эта её мечта тоже сбылась. Но почему-то ему сложно было верить в это. Гораздо сложнее, чем во все предыдущие тётушкины мечты, планы и проекты. Уезжал домой он с чувством острой жалости к тёте и надеждой на то, что Аркаша не забудет о матери.

Была уже осень, отец разослал резюме Никиты на самые разные заводы Германии. Его сын только диву давался, откуда такое рвение. Переезд Аркадия, что ли, так на него повлиял? И неужели отец не видит, как одиноко и тоскливо его сестре одной в Петербурге, где у неё совсем никого не осталось? Ведь даже сваты, родители жены Аркадия, вскоре после отъезда дочери в Бразилию эмигрировали в Израиль, к чему, оказывается, готовились очень давно.

— Пап, — шутливо спросил Никита, когда отец в очередной раз встретил его у проходной, передал приглашение мамы на ужин и тут же начал отчитываться о том, что и куда отослал. — Я тебе так надоел, что ты стремишься от меня избавиться? Я понимаю, конечно, родители иногда устают от детей, так я вроде уже совсем самостоятельный, ночами не рыдаю, на ручки не прошусь и не плююсь манной кашей.

Отец рассмеялся.

— Да уж, не плюёшься. И вообще, ты нам удался. Именно поэтому мы с мамой и хотим тебе лучшей жизни…

— Ты правда считаешь, что там она лучше? — удивился Никита.

— Считаю, — с горькой убеждённостью кивнул отец. — Когда Союз распался, я радовался, думал, что теперь-то всё будет иначе, по-новому…

— А разве этого не произошло? — раздражённо хмыкнул Никита. — Куда уж новее-то? — Он зачем-то широко повёл рукой. За высоким забором виднелся огромный корпус завода. Его начали строить в восемьдесят девятом. Многоэтажный, со стеклянными стенами, он должен был стать гордостью предприятия. Никита помнил, как родители с восторгом рассказывали о планах и открывающихся для завода перспективах. Корпус успели возвести и даже вставили большую часть стёкол. Но потом началась «новая» жизнь, и стройка прекратилась. И теперь колоссальный корпус смотрел на мир пустыми чёрными проёмами и редкими пыльными стёклами. Никита иногда ходил туда, сам не зная для чего, и смотрел, смотрел на эту заброшенную, умирающую мощь, с которой теперь руководство завода не знало, что делать.

С другой стороны, за прудом, виднелась ткацкая фабрика. В её окнах вечерами давно уже не горел свет. Сначала второе градообразующее предприятие перешло на работу в одну смену, а теперь и вовсе готовилось к закрытию. И так было во всём: фонари на улицах города в последнее время горели через один, жители города еле сводили концы с концами, а дом, в котором дали квартиру Никите, стал последним построенным их заводом. Денег на заботу о сотрудниках больше не было.

— Вот! — согласился с ним отец. — Про это я и говорю! А в Европе всё совсем иначе.

— Па-а-ап! — возмутился Никита. — Ну, услышь ты себя! То есть ты мне предлагаешь бросить вот это всё и уехать туда, где спокойнее и сытнее?

Отец кивнул.

— Пап, это же приспособленчество, — Никита так изумился тому, что отец, всегда бывший для него авторитетом, предлагает такое, что даже остановился, преградил тому дорогу и внимательно всмотрелся в родное любимое лицо. — То есть ты хочешь, чтобы твой сын стал приспособленцем? А если в Германии всё станет плохо, что тогда делать? Драпать дальше?

— Не станет. Это богатая, мощная страна, — с упрямством детсадовца отмёл такую возможность отец.

— Я говорю "если". Что тогда? — раздельно спросил Никита.

— Тогда переедешь ещё куда-нибудь. Слава богу, полно стран, где живётся лучше, чем у нас. А с твоей головой, руками и настойчивостью, ты сможешь устроиться, где угодно.

Никита смотрел на отца и не знал, что сказать. Поэтому он просто повернулся и быстро пошёл в сторону родительского дома. Отец догнал его. Так они и шагали молча. Идти было довольно далеко, и всю дорогу Никита думал, как случилось такое, что они с отцом перестали понимать друг друга.

Район города, где жили его родители и бывшие тесть с тёщей, строили в середине шестидесятых. Наверное, тогда серые пятиэтажки могли казаться кому-то современными и привлекательными. Но сейчас они наводили на Никиту страшную тоску. Уютные дворы его детства стали совсем другими. Всё реже звучали в них детские голоса: родители боялись отпускать детей одних на улицу, а сами много работали и гулять с чадами не успевали. Так и сидела ребятня по домам. Зато площадки облюбовали пьяные компании, которые использовали детские домики и песочницы под туалеты, а на скамейках частенько спали в тёплую погоду. Хозяйки перестали сушить во дворах бельё, и теперь специальные сушилки стояли без дела, лишь осенний ветер трепал порванные верёвки.