Сыночек в награду. Подари мне любовь - Вероника Лесневская

Есть только Ева.

Что-то грызет внутри, точит надоедливо, но не в силах помешать мне обхватить пальцами острый подбородок, слегка сдавив. Аккуратно, чтобы не навредить. Хотя уже в следующую секунду я именно это и делаю. Когда наклоняюсь и прижимаюсь губами к полураскрытому от удивления рту.

– М-м, – лишь успевает возразить Ева.

Но ее жар и вкус дурманят настолько, что я продолжаю. Не так одержимо, как в наш первый поцелуй. Тогда я видел в ней другую, злился, что она «бросила» меня, и таким странным способом возвращал ее и наказывал одновременно.

Сейчас испытываю что-то новое. Целую Еву сознательно и очень аккуратно, будто исследуя новые территории. Ловлю горячее, сбивчивое дыхание. Выпиваю ее, но маленькими глотками. Словно я только вышел из длительного голодания и могу умереть, если съем слишком много. При этом желание такое сильное, что сложно сдерживать.

У меня были женщины. Первое время – очень много. Без разбора. Каким-то чудом я не подхватил какую-нибудь заразу. Хотя на это мне было плевать. Я малодушно пытался утолить в случайных связях свою боль. А потом как отрезало. Просто я понял, что получаю лишь скоротечное физическое удовлетворение, но не душевное. Внутри по-прежнему зияла дыра.

А с Евой рана будто затягивается. Она ставит во мне заплатку своими нежными губами, бережно «пришивает» ее легкими, неуверенными прикосновениями. Согревает своим телом, подаваясь ближе.

Я должен чувствовать себя предателем, но не могу думать ни о чем, кроме мягких губ Евы, которые после секундного ступора вдруг… отвечают моим. Включаются в медленный танец. И окончательно отрубают здравый смысл.

Обхватываю ладонями горящие щеки и углубляю поцелуй. Тону в нем и тяну Еву с собой на дно.

Ни капли сомнений. Ни тени раскаяния. Будто все так, как должно быть.

Расслабившись, проникаю языком в податливый рот. Изучаю и ласкаю смелее, увереннее. Отогреваюсь рядом с ней.

Не собираюсь останавливаться, но Ева сама разрывает поцелуй. Толкает меня в грудь. Слабо, но ощутимо. Я чертовски не хочу ее отпускать. До жжения во всем теле, до боли в груди, на месте, где начинает отходить та самая заплатка. Ева срывает ее своим сопротивлением. И оставляет меня истекать кровью.

Тяжелый выдох. И решение, против которого протестует все мое естество.

Ослабляю хватку. Позволяю Еве отклониться.

Напряженно всматриваюсь в ее лицо, которое все еще держу в руках.

– Вы решили проверить предположение вашего друга-юриста? – шепчет она сипло, но при этом недовольно и обиженно. – По поводу измены? – поясняет, когда я непонимающе свожу брови.

– Нет, – бросаю четко и ровно. Потому что это абсолютная правда. – Я тебе верю, – машинально перехожу на «ты», будто это должно сделать нас с Евой ближе. Но почему-то действует наоборот.

Ева накрывает мои руки своими, хочет отцепить от себя. И в процессе проскальзывает пальцами по тыльной стороне правой ладони. На ощупь определяет кольцо, задерживается на нем и выдыхает шумно, прикрывая глаза.

Ногтями впивается в мою кожу, и я сам убираю руки. Большим пальцем прокручиваю на безымянном обручалку. Не снимал ее ни разу за все годы, но именно в этот момент она огнем прожигает. До кости.

– Но вы правы, Ева. Я не должен был, – прячу ладони в карманы. – И этого больше не повторится.

Не повторится. И не потому что я не хочу. Я, наоборот, чувствую себя так, будто вот-вот рухну замертво, отключенный от системы жизнеобеспечения под названием «Ева».

Однако она не заслуживает всего того дерьма, которое сидит во мне.

Яркой, активной, жизнерадостной, ей нечего делать в моем болоте. Она только вынырнула из одного. Не до конца, но… я помогу Еве избавиться от Меркунова.

На этом все.

– Надеюсь, Тимур Викторович, вы сдержите свое слово, – произносит дрожащим голосом. И бросает косые взгляды на мои руки в карманах.

– Мама, я замар-лался, – влетает в кабинет Владик. Протягивает жирные ладошки. – Идем помоем?

Ева меняется в лице, как по волшебству. Светлеет, теплеет. Лихорадочно стирает слезы. Мило улыбается, приседая к сыну.

– Поросенок, – ласково отчитывает его. – Ты по дороге что-то запачкал? – с едва заметной настороженностью кивает на дверь. Да все равно, даже если испачкал. Ребенок же.

Отмерев, я возвращаюсь к столу, нахожу салфетки в одном из ящиков. Протягиваю Еве. И она на автомате принимает. Дотрагивается случайно до моих пальцев, мельком скользит к безымянному. Отворачивается, направляя всю свою нежность на сына.

– Так, протерли немного. Давай под кран, – обхватывает крохотную ручку. Ведет Владика к выходу.

– С мылом, – важно поучает ее малыш. И я усмехаюсь, провожая их взглядом.

После хлопка закрытой двери мой кабинет опять погружается во тьму и холод. И только кольцо продолжает пылать. Задумчиво прокручиваю его на пальце, неторопливо приближаюсь к ящику с фотографией жены. Выдвинув, долго смотрю на перевернутую рамку.

– Ураганчик, стой, – из холла доносится мелодичный женский смех, чуть приглушенный, будто Ева намеренно сдерживает себя. А следом – топот детских ног.

– Мам, поймай, – разыгравшись, с придыханием вскрикивает Владик. – А к папе можно? – раздается у самой двери.

Громко. Звонко. Четко.

Хлестко, как выстрел. И так же смертельно.

Не списать на ошибку. И чертовски сложно игнорировать.

– Тш-ш-ш, – звучит испуганно. А потом шаги отдаляются.

От слабого, незаметного нажатия обручалка сползает с моего пальца. И в следующую секунду аккуратно опускается на снимок, который по-прежнему лежит лицевой стороной вниз. Взгляд проходится по нему стремительно, а перед глазами все заволакивается туманной дымкой, словно отсекая меня от того, что изо дня в день приносит мне не утешение, а боль, выворачивающую душу наизнанку.

Так и не перевернув фоторамку, запираю ящик на ключ.

Падаю в кресло, некоторое время бездумно глядя в одну точку. Не сразу осознаю, что устремлена она не в пустоту, но в дурацкий кактус.

Прислушиваюсь к шуму в холле. Голоса становятся все тише, а потом и вовсе умолкают. Видимо, Ева пошла укладывать сына спать.

Поднимаюсь и решительно направляюсь к двери. Приоткрываю ее, впуская в кабинет слабые отголоски милых разговоров матери с сыном. Так лучше, чем сидеть в полной тишине.

Дожидаюсь, пока Ева