Откупное дитя - Юля Тихая

…обманный ритуал, — написано в гримуаре, но это я и так уж знаю. — Творится над беременной женщиной не раньше второй и не позже третьей луны, для колдовства надобно взять свежую кровь из свиного горла, разрез-траву, пучок шалфея…

Как откупное дитя сотворить, мне читать неприятно, и это всё я пропускаю. А больше в гримуаре и нет ничего: ни объяснения, что бывает потом с этим ребёнком, ни колдовства, чтобы этот ритуал сломать. В гримуаре сказано только, что надобно дитя отнести к мёртвому дереву и оставить. Любое мелкое нарушение может сломать эту магию, и даже капелька благодати сделает из откупного дитя — дитя негодное, но живое.

…колдовство сложное и неверное, не каждому ведуну подвластное.

А после этого сразу новая заметка начинается, про вольноотпущенников.

Я листаю дальше, но больше нигде в гримуаре откупное дитя не упоминается. Много в книге Матушки листов, и знаний тоже много, и среди них — сотни рецептов того, как можно сломать любые чары. Но того, что я ищу, в этой книге нет.

Так же бережно я возвращаю книгу обратно и отхожу от кресла, пока Матушка ничего не заметила. У озера свальная драка, только мелькают в ней то крылья, то копыта. Чигирь сидит на шесте, оторвав с него когтями праздничный флажок, бурчит и дерущихся подначивает.

— Я сделала, что обещала, — шепчу я Муше, который стоит столбой рядом с зажаренным вепрем и смотрит на дрязги нечисти с ужасом. — Всё прочла в гримуаре Матушки, но нет там ни слова о том, как можно вернуть откупное дитя. Я бы и хотела помочь, не могу найти то, чего нет.

— Но, может быть…

Я головой качаю:

— Моё обещание выполнено.

Взгляд его тухнет. Муша кивает слабо и горбится. Я неловко касаюсь его плеча: он и дурак, что гримуар украсть попробовал, и жаль его в этом горе. Но Муша отталкивает меня, садится на землю, обнимает себя руками. Так и сидит, хорошо, не плачет.

На душе от этого тягостно. Я устраиваюсь на бревне рядом с ячичной, качаю колыбельку с игошей и жду, пока все, наконец, угомонятся, — занимает это порядочно времени, но даже у нечисти запал не бесконечный. И какое-то время спустя в наше с ячичной унылое молчание вклиниваются смешки и хлопки грачиных крыльев.

Чигирь весь светится от довольства. И подмигивает мне:

— Не угадали!

✾ ✾ ✾

Яркая это ночь — шабаш! Единственная ночь в году, когда собираются вместе силы нечистые и ведуны и ведьмы, когда пляшут и поют, когда водят хороводы, рассказывают друг другу сказки, когда вино льётся рекой, а мясо жареного вепря едят на лепёшках из цветочной пыльцы.

И хотя мне этот праздник принёс больше разочарования, чем радости и ответов, что-то во мне всё равно вспыхивает и разгорается, когда нечисть принимается снова танцевать у костров. Всё ярче и ярче горит пламя, всё больше в нём красок и силы, и среди обычного огня разжигается волховской, и гости прыгают через костёр — а вместе с тем с одной на другую сторону, — а потом обратно, и так много десятков раз. И все смеются, смеются, и шутки, и огонь, и горящие глаза, и крылья с копытами, и зачарованные ткани, и сотни дракоценных камней в папоротниковых венках, и жар в лицо!

Чигирь хвалится своей выдумкой и получившейся склокой, а я ловлю за хвост опивня и прошу у него чарку чего-нибудь эдакого, а потом всю её в себя опрокидываю. Пою вместе со всеми старые песни о силах и о любви, тяну грача танцевать, и я кружу в бликах костра, а он топчется на мне и крыльями размахивает. Потом я прыгаю через костёр — взлетаю рыжей красавицей с грачом на плече, приземляюсь косой уродиной под руку с человеком, — и ещё раз, и ещё раз, и ещё, и смеюсь тоже, и дышу этой волшебной ночью до пьяного.

Потом, когда на горизонте брезжит розоватый рассвет, мы сидим на бревне, пьём из одного кубка берёзовый сок и молчим. Старый сом-сказочник уснул, гаёвки все разлетелись, даже опивень — и тот спрятался. Полудницы утомились и разлеглись на вытоптанной траве, а вила всё ещё танцует, звенит каменьями в своей пышной юбке. Заканчивается волшебная ночь, чтобы до следующего года не повториться.

Вот тогда-то ко мне и подходит Матушка, а за ней шагает, будто привязанный, её понурый раб.

Ведьма садится рядом на бревно, протягивает мне пучок травы, и я сворачиваю из него лошадку, как она научила. Матушка кивает мне одобрительно, а сама говорит:

— Ты зачем гримуар мой брала? Я не в обиде, но у тебя же свой есть.

— И-извините. В моём просто нет такого…

— Маленькая ещё, — улыбается Матушка. — Ты не знаешь разве? Они все одинаковые, наши гримуары. Зачарованные книги, повторяющие всё, что в них написано. Только открывают не всё и не всем, нужно уметь вопросы задавать правильные.

Я глаза вытаращиваю и смотрю на Чигиря поражённо. Я говорила ему как-то, что мне кажется, будто в гримуаре мне со временем открывается больше, но Чигирь тогда поднял меня на смех и назвал меня дурочкой. А теперь тоже моргает, как дурак. Не учил его этому отец-ведун!

— Маленькая, — повторяет Матушка. — Ну да это наживное… а искала-то что?

Я облизываю губы:

— Хотела узнать, как перестать быть откупным дитя.

Несколько мгновений Матушка смотрит на меня с недоумением. А потом вдруг как принимается хохотать, да от всего сердца, как над чем-то уморительно смешным. Всё её сухое тело ходуном ходит, а она хохочет, как девчонка, заливисто и громко.

— Ой, не могу! Ой, не могу!..

Её раб смотрит на неё с больной, дурной надеждой. Не он рассмешил, — но, может, такой смех тоже считается?

И Матушка машет на него руками:

— Да отпускаю я тебя, отпускаю! Иди уж…

Муша кланяется и пятится, а потом припускает с холма, как ужаленный. А Матушка фыркает и снова хохочет, да так, что из глаз брызжут слёзы, и вся она дрожит и лицо утирает.

— Ой, не могу! Ой, не могу!.. Маленькая ещё да дурочка, но такая смешная!..

От Чигиря эти слова принимать почему-то не так обидно, как от посторонней странной тётки, будь она хоть трижды могущественная ведьма. Но задрать нос и уйти я не успеваю, потому что Матушка утирает лицо рукавом и, наконец,